Истории из семейного архива:"Никогда не знаешь, с какого боку тебя догонит история рода..."

Виктория Никольская (Бугаева) о том, что никогда не знаешь, с какого боку тебя догонит история рода, прошлое твоей семьи

Нетелефонный разговор

Никогда не знаешь, с какого боку тебя догонит история рода, прошлое твоей семьи. Входом в секретный портал может стать соленый огурец

Сплю я себе, никого не трогаю, тут звонит бабушка и говорит строго:

— Бери ручку и пиши.

Я вскакиваю:

— Что случилось?

— Пиши, как огурцы консервировать.

Смотрю на часы — рань несусветная. Я говорю:

— Ба, зачем огурцы?

— А если я помру, откуда ты будешь знать, как их солить?

Я беру ручку, зеваю и послушно записываю, как солить огурцы с чесноком и смородиной.

Бабушка говорит:

— Теперь пиши, как солить помидоры.

Вздыхаю и записываю про помидоры.

— Ты помирать-то погоди, лето скоро, на дачу поедешь, — говорю.

— В гробу я видала вашу дачу! Мать твоя там цветы сажает вместо капусты.

— Мне про капусту что-нибудь записать? А то вдруг помрешь, я не буду знать как капусту выращивать.

— Про капусту тебе ничего знать не надо.

— Ну слава богу, — соглашаюсь я и хочу уже попрощаться, чтобы почистить зубы, выпить кофе, проверить мейлы… И тут бабушка говорит:

— А мамка моя была одноглазой и ходила с котомкой по деревням…

И я забыла не то что про кофе, забыла где я.

Три сестры

Прабабка моя была одноглазой и путешествовала с котомкой по деревням. Когда в детстве про нее рассказывали, я представляла себе лихую пиратку с черной перевязью на глазу, которая смело ходит, куда ей вздумается. А потом увидела фотографию: худая женщина с суровым лицом, в платке, завязанном по-деревенски под подбородком, один глаз открыт, на другой натянуто веко. Это лицо было похоже на кору засохшего дерева, никаких эмоций, будто все они вытекли через глаз.

Глаз она потеряла не в битвах за сокровища, а во время невинных деревенских забав: зимой все катались на салазках с горы, а вверх их тащили, подцепляя длинной палкой с железным крюком. Этим крюком какой-то мальчишка глаз ей случайно и выдернул. Будь она в городе одноглазой, осталась бы в старых девах, но в деревне любят не за глаза, а за руки, так что муж у нее был, а после него был еще один — не муж. От этих двух мужчин родились три дочери, и это была беда хуже полуслепоты: земельные наделы давались только на мальчиков. Жили впроголодь, вегетарианцами поневоле. Во время коллективизации, когда в доме не оставалось ни морковки, ни листика капусты, прабабка отправлялась побираться по деревням и, потупив единственный глаз, засовывала в котомку и чужую еду, и свой позор.

Старшая дочь Александра получилась высокой как жердь, у нее был склочный характер, муж, который погиб на войне, трое детей, и она никогда не покидала родной деревни.

Среднюю дочь одарили женственным именем Ксения, мужским лицом и фигурой как у крепкого пенька. Она прожила жизнь безмужней и бездетной, работала в Москве на мужском заводе, спала на жесткой, железной кровати в коммуналке, а из культурных развлечений любила походы к нам в гости на городской оливье. Когда подошла пенсия, завод отблагодарил ее часами, и оставалось ей только тикать в одиночестве, без поддержки трудового коллектива, но неожиданно вышла замуж за красивого вдовца. Смотрелись они — как изящная греческая ваза и грубо срубленный языческий идол на одной полке. Ксения надеялась до смерти делить с ним и одеяло, и борщ, но красавец взял, да и помер как последний подлец. Когда она стала совсем старенькой, бабушка с дедом взяли ее к себе вместе с деревянными часами и поселили в комнате с видом на индустриальный пейзаж. Там она и умерла так тихо, словно от засохшей ветки отвалился винтик.

Моя бабушка — Мария — была самой младшей, самой живой по характеру и кровь с молоком. Мать она боялась и любила. Когда та уходила в поле, маленькая бабушка играла в деревенские игры по дому: мела земляной пол, отскабливала кастрюли, а наигравшись, садилась на пороге и плакала от страха, что мама долго не приходит. Став тинейджером, устроилась в швейную артель и превратилась в очень ловкую и терпеливую вязальщицу. Ее руки летали, а на скатертях и сорочках появлялись белые кружевные чудеса.

— Меня даже за них награждали, — сказала бабушка хвастливо. — Материю разную давали, и в цветок давали, и в клетку бордову давали, и платье один раз дали голубое, ситцевое, не по-деревенски шитое, такое-краси-ивое, я его так любила.

Пулей не пробьешь

В незабываемом голубом платье и легендарных галошах с белыми носочками, бабушка гордо ходила по уличной грязи в соседнюю деревню — тусоваться под гармошку. Она была видной красавицей по деревенским меркам — пышногрудой, пышноволосой, и женихов у нее было столько, что «пулей не пробьешь». За одного из непробиваемых, высокого, с широкоплечим именем Александр, она вышла замуж и ушла жить в его семью «далеко-далеко, аж за сорок километров». В той семье ее полюбили и называли Марусенька. Полгода она прожила со своим красавцем, а потом началась война, и пулей его как раз и пробило. Бабушке было 17 лет.

Деда Коля и баба Маша после войныФото: из личного архива

Мужчин в деревне не осталось, убирать урожай было надо, и она стала бригадиром, начальником сопливых мальчишек в возрасте от 10 до 16. В 41-м, когда немцы подходили к Москве, бабушка вместе со всеми долбила окопы в мерзлой земле, на той же земле и спали вповалку, греясь друг о друга, ели сухари, запивая водой. Вода в кружке застывала, и приходилось сухарем продалбливать ледяную корочку, чтобы размочить его и съесть.

После войны свекр со свекровью не хотели ее отпускать, они ее в душе удочерили, да и помощница она была хорошая, но перечить не стали, когда юная вдова решила вернуться к своим. Погрузили ее в повозку вместе с приданым и трудоднями — бумажкой с галочками, где отмечено, сколько дней человек отработал. Эти галочки были деревенской валютой, на которую можно было приобрести то, что не росло из земли, денег в деревне не водилось. С накопленными галочками и неизношенными наволочками она вернулась к матери с сестрой, а от первого мужа ни фотки не осталось, ни письма, только имя.

— Бабуль, а ты деда любила?
— Еще чего!
— А как же тогда?
— Что как?
— Ну, вы же как-то поженились, то се.
— Не было никакого то се.
— Ну он же тебе понравился чем-то?

Потерянное письмо

Дед не пользовался спросом как мужчина, поскольку с младенчества был хромым: родители, уходя в поле работать, привязывали его в доме веревкой к столбу, чтоб не убежал, а возле столба была выемка, куда он однажды попал своей маленькой ножкой , сломал, и она срослась неправильно. Поэтому на гулянках по воскресеньям юный дед играл на гармошке, а остальные вокруг танцевали с девушками. И вот ему представился шанс стать престижным женихом.

Колхозу стал нужен счетовод, а в деревне это — как в городе — директор банка. Мужчины с нормальными ногами были заняты на полевых позициях, вот и выбрали деда. Дали повозку, запрягли коня. И дедушка поехал в город — учить цифры. Некоторые он уже знал, поскольку к своим восемнадцати закончил три класса, но надо было выучить их побольше. В общем, он ехал себе в повозке и считал ворон, как бы тренируясь для будущей карьеры, а лошадь тоже загляделась куда-то по своим лошадиным причинам, ну, и упала в овраг. И тоже сломала ногу. И дедушка как бы вновь охромел, но уже посредством коня. Доковылял до деревни, а ему сказали: «Иди, Коль, домой, без тебя посчитаем».
На войну деда не призвали как калеку, и он остался живым.

Баба Граня (Аграфена, сестра деда, которая наврала про письмо и тем самым их поженила), брат деда, мама (в шапке гнома) тетя Валя (рядом) за ними Ксения (сестра бабушки), бабушка Маша, стоят на фоне барака, 1952 или 1953 годФото: из личного архива

Оказалось, быть живым и есть преимущество. Перебрался в Москву вместе с отцом, братом и сестрой, устроился на завод, стал городским жителем. Вдруг сестра эта возьми и соври деду, мол, Маруся Астахова тебе письмо написала, а я потеряла письмо. А он поверил, да и сам написал письмо. Любовное. Звучало оно, если верить бабушке, так: «Маша, тут есть картошка, и есть, где спать. Приезжай. Коля». В общем-то, по делу все написал, за словом «люблю» голодная бабушка бы не поехала.

Дед написал письмо. Любовное. Звучало оно, если верить бабушке, так: «Маша, тут есть картошка, и есть, где спать. Приезжай. Коля»

Колю из соседней деревни она не вспомнила, но живых несемейных в деревне не осталось, а воспитывать детей сестры, когда хотелось своих, было тяжко. Бабушка сказала: «Пойду замуж за любого, лишь бы не за хромого». Все поклялись, что с ногами у жениха все в порядке.

Бабушка отправилась в Москву, на ее окраину, уткнулась в длинный, грязный барак и смутно знакомого мужчину. Как раз хромого. Ноги у нее подкосились, а сил и денег на обратный путь не осталось. Так от бессилья замуж и вышла.

Пень и вешалка

В бараке обитало семей двадцать, кухня одна на всех , вместо стен — шторы. В одной из таких комнат, огороженных материей, бабушка провела свой «медовый месяц». «Там кровать железная стояла, я подушку подняла, а там клопы».

После меда с клопами начались будни: бабушка на всех стирала-готовила, работала на заводе и воспитывала двух дочерей.

На фоне барака. Слева тетя Валя и мама, и неизвестные дети соседейФото: из личного архива

«Как же они надо мной издевались! То залезли под стол и скатерть подожгли, а в бараке стен-то нет, одни тряпки, все могли сгореть живьем, то на железную дорогу уперли, а то с работы раз прихожу, а они сидят на полу и ножницами вырезают цветы из моего праздничного платья, а оно у меня было одно. Но учиться твоя мать любила».

Училась мама со страстью, и даже четыре урока в день не могли эту страсть утолить. Вернувшись из школы, отлавливала всех дошкольников из барака, которых удавалось поймать, усаживала на лестницу амфитеатром и начинала учить письму и арифметике. Характер у мамы был непреклонный, так что выбора у детей не было.

Когда дочери подросли, бабушке дали отдельную квартиру на Преображенке — две маленькие смежные комнаты, пятый этаж без лифта. Бабушка в ней почувствовала себя богачкой, и началась шикарная по ее меркам жизнь. Всю эту жизнь бабушка с дедом ругалась душа в душу, она ему в сердцах: «Пень», он ей: «Старая вешалка». Разные бывают ласки, у бабушки с дедушкой были вот такие.

— А все же с дедом тебе повезло, у него, вон, руки золотые, дачу построил.
— Да что он там построил-то? Крыша течет, а то говорю: «Коль, чего сиднем сидишь, кран-то почини», он чинил-чинил и дочинился — вообще без воды остались, тьфу на него.

Все мое детство во дворе на Преображенке стояла беседка, в которой сплетничали бабушки, песочница, в которой ковырялась малышня, горка, с которой катались взрослые дети, и качели, на которых откаталось много поколений, и все это королевство построил мой дед. А зимой катал меня на санках, которые тоже делал своими руками, я запрягала его в прыгалки, натягивала потуже и кричала: «Но-о-о, моя хромая лошадка».

Иногда , сказав кодовую фразу: «Схожу за гаражи» — дед исчезал, а из-за гаражей выходил уже незнакомый дедушка, похожий на моего, но не он. Это легко проверялось: моего можно было схватить за подтяжки, чтобы потом отпустить со смешным, хлюпающим звуком, а с чужим так делать было нельзя. Глаза его становились мутными как в луже, и он говорил много непонятных слов.

Бабушка тоже иногда ругалась непонятными словами, но придумывала их сама. «Что ты там наворзопила?» — кричала она, увидев, что я разлила компот по столу. Меня это смешило. Полотенце у нее всегда было мужского рода, единственного числа: полотенец. Один. Висит. В ванной. Это тоже смешило.

Вопящая справедливость

Больше всего смешило и бесило, что, если ты весишь меньше ста килограммов, то с тобой что-то не в порядке, так что главная ее заслуга перед отечеством была в засовывании в детей полезной еды. Со мной эта процедура проходила так: дед играл на балалайке, бабушка несла околесицу, а когда я открывала от удивления рот, мама засовывала ложку. Дед однажды заступил на бабушкину вахту, сварганил грибной супчик и, по семейной легенде, меня отравил. Я этого не помню, но, кажется, осталась жива.

— А помнишь, как дед ручки любил?
— Тырить он их любил, это точно.

Перед шариковой ручкой дед не мог устоять как перед рюмочкой водки, хотя ничего никогда не писал. Видя ее в моих руках, он говорил: «Дай-ка, гляну» — и через мгновенье ручка навсегда растворялась в кармане его штанов. Он мухлевал, играя в карты с бабушкой, и мухлевал, играя в шашки со мной, чем доводил нас обеих до полного бешенства, а на нашу вопящую справедливость махал рукой и посмеивался.

Под старость он страстно полюбил черные очки и кепки, и деда всегда было очень легко обрадовать: любая вещь из джентльменского набора «кепка, ручка, черные очки» делала его счастливым. А еще дед играл на балалайке, бабушка несла околесицу, а когда я открывала от удивления рот, мама засовывала ложку

Когда дед умер, бабушка все время повторяла: «Зачем он к калитке пошел?» — будто, если бы пошел к сараю или холодильнику, то его никогда не хватил бы инсульт. Она по нему очень скучала и молилась, чтобы тот забрал ее к себе.

— Ну ладно, мне надо еще в сберкассу, ты про огурцы все поняла?
— Все поняла и про помидоры все поняла.
— Если не поняла, перезвони, я часа через два буду дома. И дочь свою получше корми, а то у нее вместо попы один адрес.

Деда Коля и баба Маша 80-еФото: из личного архива

Умерла бабушка через пару лет после того, как я записала рецепт волшебных овощей, так что она успела их даже разок попробовать и много разков поругать.

Однажды мама сказала буднично и жутко: «Я ехала с продуктами, поговорила с ней от метро, а когда приехала, уже все». И весь наш привычный мир рухнул…

Через три дня ее отпевали в какой-то мрачной комнате при больнице, где стояли пять гробов, как шпалы. Я прошла, глядя на чужих мертвецов, и, наконец, узнала бабушку. У нее было такое выражение лица, будто она сейчас встанет и всем нам наваляет под первое число. И это успокоило. Если бабушка недовольна, значит, все в порядке.

Автор - Виктория Никольская (Бугаева)

 

Длинное письмо одной женщине: загадка Константина Паустовского

«Жизнь представляется теперь, когда удалось кое-как вспомнить ее, цепью грубых и утомительных ошибок. В них виноват один только я. Я не умел жить, любить, даже работать. Я растратил свой талант на бесплодных выдумках, пытался втиснуть их в жизнь, но из этого ничего не получилось, кроме мучений и обмана. Этим я оттолкнул от себя прекрасных людей, которые могли бы дать мне много счастья.

Сознание вины перед другими легло на меня всей своей страшной тяжестью. На примере моей жизни можно проверить тот простой закон, что выходить из границ реального опасно и нелепо», — писал Константин Паустовский в своей «Последней главе».

Хатидже

Когда началась первая мировая война, Константин Паустовский, как младший сын в семье, был освобожден от призыва. Но сидеть на университетских лекциях было ему невыносимо, и только в Москве стали формировать тыловые санитарные поезда, Паустовский поступил в один из них санитаром. Так он встретил свою первую жену, сестру милосердия Екатерину Загорскую, Хатидже. Имя Хатидже ей дали крымские татарки, когда она однажды летом жила в татарском селе на берегу моря. Так переводится на татарский русское имя Екатерина.

«…её люблю больше мамы, больше себя… Хатидже — это порыв, грань божественного, радость, тоска, болезнь, небывалые достижения и мучения», — писал Паустовский.
 
Константин Паустовский в молодости
Константин Паустовский в молодости
 

В 1916 году они обвенчались в рязанской церкви, где когда-то был священником отец невесты. Паустовский уже тогда понимал, что он писатель. В молодости судьба изрядно его помотала: после войны он занимался в Москве репортерской работой, несколько раз слышал, как выступает Ленин. Уехал в Киев, был последовательно мобилизован в петлюровскую, а затем Красную Армию, оказался в Одесе, где в те годы жили и работали Ильф, Катаев, Бабель, Багрицкий и другие прекрасные молодые писатели, вернулся в Москву. Все это время жизнь Паустовского и его Хатидже была подчинена одной цели — все должны узнать, как он талантлив, его книги должны выйти… Екатерина была музой писателя, его товарищем, матерью его сына Вадима.

«Отец всегда был скорее склонен к рефлексии, к созерцательному восприятию жизни. Мама, напротив, была человеком большой энергии и настойчивости <…>.

Брак был прочен, пока все было подчинено основной цели — литературному творчеству отца. Когда это наконец стало реальностью, сказалось напряжение трудных лет, оба устали, тем более что мама тоже была человеком со своими творческими планами и стремлениями.

К тому же, откровенно говоря, отец не был таким уж хорошим семьянином, несмотря на внешнюю покладистость. Многое накопилось, и многое обоим приходилось подавлять. Словом, если супруги, ценящие друг друга, все же расстаются, — для этого всегда есть веские причины», — написал Вадим много лет спустя.

Валерия

В 1936 году Паустовский и Екатерина развелись. За два года до этого в их отношениях появилась нервность и напряженность, когда быть врозь еще невозможно, а вместе — уже невыносимо. Вадима отослали из этого безумия в отличную лесную школу. Среду прочего он, левша, должен был по правилам того времени переучиться там на правшу. В школе Вадим подружился с сыном известного ботаника Сережей Навашиным. Однажды на какой-то праздник к мальчикам одновременно приехали их родители. Все друг друга узнали: мамой Сережи оказалась женщина, которой Паустовский был остро и увлечен в 1923 году в Тифлисе. То чувство обрушилось на него, женатого человека, как ураган, но быстро прошло, и он писал жене в деревню, что он «освободился полностью», «все исчерпано», потому что «пережито литературно».

И вот — удивительная новая встреча…

Константин Паустовский и Валерия Навашина
Константин Паустовский и Валерия Навашина

Навашины тоже переживали кризис — ученый собирался уходить из семьи к другой женщине. Паустовский, со свой свойственной ему рефлексией два года колебался и мучился.

«То у него на волоске висел старый брак, то новый», — вспоминал Вадим.

Но тут уже сама Хатидже потребовала от писателя решительных действий. И он ушел к Валерии Валишевской.

Со второй женой у писателя тоже была большая любовь.

«Звэра, Звэра — ты очень любимая пискунья, — ты даже не знаешь, как тебя любят — очень-очень». «Целую крепко, обнимаю, в Москве — не шуруй, будь осторожна, не волнуйся из-за дур». «Звэрунья, лапчатый зверь, твое рязанское письмо до сих пор не пришло», — писал он ей в письмах.

Таня

Константин Паустовский и Татьяна Арбузова с сыном
Константин Паустовский и Татьяна Арбузова с сыном
 
 

Сильная любовь к Валерии не была долгой. В 1939 году он познакомился с Татьяной, женой драматурга Арбузова, актрисой театра Мейерхольда. Паустовский пришел — строгий пробор в прическе, застегнут на все пуговицы. Татьяне он сразу не понравился, а Татьяна ему — очень. Писатель стал присылать ей букеты, по одному в день.

Потом судьба пересекла их в эвакуации, во время второй мировой войны. Паустовский приехал с фронта в Чистополь к своей жене Валерии и ее сыну Сереже, чтобы увезти их в Алма-Ату. По совпадению Татьяна с ее дочерью оказалась там, их он взял в Алма-Ату тоже.

Валишевская три года не давала писателю развод, и в обмен на свободу он оставил ей квартиру и писательскую дачу в Переделкине. Долгое время он жил со своей новой семьей в 14-метровой комнате: он, Татьяна, дочь Татьяны и ее общий с Паустовским сын Алеша. Теснота и неустроенность не печалили Константина Георгиевича, он снова переживал огромную, безумную любовь, какой еще не видел свет.

«Нежность, единственный мой человек, клянусь жизнью, что такой любви (без хвастовства) не было еще на свете. Не было и не будет, вся остальная любовь — чепуха и бред. Пусть спокойно и счастливо бьется твое сердце, мое сердце! Мы все будем счастливы, все! Я знаю и верю», — писал он Татьяне.

Марлен Дитрих

Марлен Дитрих
Марлен Дитрих

Уже в 1964 году Паустовский встретился с Марлен Дитрих. Она прилетела в Советский Союз и первым же делом, еще в аэропорту спросила журналистов про Паустовского. Он был любимым писателем великой актрисы. Однажды она прочла его рассказ «Телеграмма» в интересном издании: русский текст, а рядом — перевод на английский. Для нее это было как удар молнии. Актриса искала другие книги писателя, изданные на английском, но не могла найти. Поэтому в СССР она летела с надеждой встретиться с Константином Георгиевичем. А он как раз лежал в больнице после инфаркта. И когда он, больной и почти совсем слепой, все-таки пришел на один из ее концертов и поднялся на сцену, Марлен опустилась перед ним на колени.

«Я не уверена, что он известен в Америке, но однажды его «откроют». В своих описаниях он напоминает Гамсуна. Он — лучший из тех русских писателей, кого я знаю. Я встретила его слишком поздно», — говорила актриса.

Бесконечное письмо

Когда Константин Паустовский умер, его сыну Вадиму попали в руки письма к одной женщине, последней возлюбленной писателя — он набрасывал их, работая над своей последней книгой. И они ужасно напоминали те письма, которые в своей далекой юности он писал невесте Кате, Хатидже. Те же слова, те же обороты, те же интонации…

«Именно тогда мне и пришло в голову, что, по существу, он был однолюбом, что все браки и увлечения только дополняли и развивали друг друга, что состояние влюбленности было необходимым условием успешной творческой работы. Он им очень дорожил и, может быть, даже провоцировал его», — вспоминал Вадим.

Ведь не зря герои книг Паустовского писали своим возлюбленным точно такие письма, как автор — своим. Константин Георгиевич писал жизнь и жил в книгах, он «выходил из границ реального», о чем потом жалел. Но для него, гениального романтика, другого пути, видимо, просто не было.

Один исследователь жизни и творчества Константина Паустовского как-то признался Вадиму, что он очень боится: в собрании сочинений писателя будут опубликованы письма ко всем его женам и возлюбленным: «Ведь это будет как письма к одной женщине».

«Не вижу в этом ничего страшного, — ответил Вадим. — Именно потому что это — как письма к одной женщине…».

Популярное в

))}
Loading...
наверх