Последние комментарии

  • Юрий Латов21 сентября, 0:22
    Ох, любят у Шекспира читать между строк, будто он шифрограмму для крутых интеллектуалов сочинял. А ведь шекспировский...Почему Ромео подозревали в инцесте, и какое отношение к этому имеют карнавалы
  • Карабас Барабас20 сентября, 12:19
    "Чем вас привлек фильм «Побег из Шоушенка»?" ничем.Почему вот уже 25 лет «Побег из Шоушенка» считается лучшим фильмом в истории кино. Что в нем такого?
  • Эльфено4ек Чумазикова20 сентября, 1:45
    А чего фантастического Автор нашел В Гордости и предубеждении?))Увлекательное чтиво - 10 фантастических книг, от которых вы не сможете оторваться

Сталин вместо Ленина: от межнационального СССР к российской нации

Фрагмент книги Алейды Ассман «Забвение истории — одержимость историей»
 

Ленин воплощен не только в памятниках, которые вслед за политическими переменами были демонтированы и убраны. Он является главным историческим персонажем, существенно определившим судьбу ХХ века. Будучи основателем коммунистической партии и вождем русской революции, Ленин стал исторической личностью, которую нельзя попросту вычеркнуть из истории и забыть.

Множество постсоветских памятников наглядно демонстрируют важнейшую роль Ленина как политического деятеля, который своей идеологией и революцией творил историю и этим радикально повернул судьбы миллионов людей; он оказывал на них сильнейшее влияние, руководил ими — и уничтожал их. В постсоциалистических странах возникло желание как можно скорее забыть Ленина, а следовательно, избавиться от поставленных ему памятников.

В России забыть Ленина оказалось гораздо сложнее, поскольку центральное место в календаре памятных дат этой страны занимала Октябрьская революция 1917 года. После крушения Советского Союза перед Россией встала проблема глубокой переориентации и переоценки ценностей. Стране пришлось создавать себя заново; для этого следовало избавиться от своего основополагающего мифа и заменить его чем-то другим. Это было похоже на замену мотора в движущемся автомобиле.

Первое десятилетие после перестройки ознаменовалось необычайной открытостью общества для поисков и экспериментов, общество по-новому взглянуло на собственное прошлое и будущее. Но «окно возможностей» для подобных переосмыслений вскоре закрылось. Сигналом нового политического курса послужила речь Путина в 2005 году, в которой он назвал распад Советского Союза «крупнейшей геополитической катастрофой ХХ века». Это было явным выпадом против Европейского союза, который, по мнению Путина, не только извлек выгоду из этой катастрофы, но и был повинен в изменении баланса сил. Чтобы вернуть утраченный суверенитет, России пришлось заявить о себе с жестких позиций по отношению к ЕС и искать себе новых союзников.

Вслед за распадом Советского Союза в 1991 году Россия пережила глубокую трансформацию своей государственности: на смену бывшей царской империи и коммунистическому режиму пришло национальное государство. Это потребовало полной перекройки всей политической системы, хозяйственного уклада и общественной структуры. Я ограничусь здесь последствиями для национальной памяти. Нация, как ее понимали в XIX веке, базировалась на сознании своей истории и на предании о собственных корнях. Центральное место занимала своя национальная идентичность, сформированная ходом истории. Для этого (и для перехода к капиталистической экономике) требовалось стереть и заменить чем-то другим то, что являлось общим и священным стержнем Союза Советских Социалистических Республик, — межнациональную приверженность идеям Ленина и Октябрьской революции. Стереть оказалось проще, чем заменить. Статуи Ленина можно было свергнуть с пьедестала или аккуратно демонтировать; многие из них нашли последний приют в московском парке скульптур, вдали от политики. Празднование Октябрьской революции 1917 года, которое из-за перехода со старого календаря на новый ежегодно устраивалось 7 ноября, было важнейшим государственным торжеством для Советского Союза, ибо оно прославляло «звездный час человечества и зарю новой эры». Но само событие вдруг вычеркнули из анналов истории. Впрочем, оказалось недостаточным переписать историю, в новой версии которой значение Октябрьской революции было преуменьшено, а саму ее объявили государственным переворотом. Понадобилось переделать и российский календарь государственных праздников и памятных дат, чтобы столь важный и популярный праздник страны исчез.

Это тоже легче сказать, чем сделать, ибо народу, привыкшему за восемьдесят лет к нерабочему дню в ноябре, непросто отказаться от привычки. Поэтому Путин отправил своих экспертов в архивы, чтобы отыскать в российской истории событие, состоявшееся в ноябре и способное послужить заменой. Историки обнаружили, что начиная с XVII века отмечалась некая памятная дата, которая в 1918 году уступила место новому революционному празднику. Ту старую памятную дату, связанную с Русско-польской войной 1612 года, вряд ли помнили даже историки, не говоря уж о народе, для которого она давно ничего не значила. В данном случае не так важно, что произошло в конкретный день; решающее значение имеет сама дата, поскольку новый праздник «День народного единства» заполнил собой пробел, возникший из-за отмены привычного революционного праздника.

Новый праздник дал для формирования национальной памяти удобную дату, но не наполнил эту дату подходящим содержанием. Центральное место в памяти новой российской нации занимает сталинский миф, который, оборвав связь между Сталиным и Октябрьской революцией, прославляет сталинскую победу над Гитлером в Великой Отечественной войне. Преступления сталинского режима миф замалчивает.

Обусловленные сталинской политикой Голодомор и массовые репрессии, жертвами которых стали миллионы людей, не находят себе места в национальной памяти России. Если погибшие вообще упоминаются, то их именуют «жертвами модернизации», так сказать, побочными издержками на пути успешного продвижения на пути прогресса. То же самое относится к миллионам человек, отправленных в Сибирь. Жертвы ГУЛАГа преданы забвению, им также не находится места в национальной памяти новой России. Об их судьбе не напоминают ни памятники, ни мемориальные доски в публичном пространстве. Они обрели место лишь в контрпамяти, которую хранит независимая общественная организация «Мемориал», создавшая архив игнорируемых государством воспоминаний и документальных свидетельств.

С переходом от многонационального союза к национальному государству Россия перенесла идентификационный центр тяжести с фигуры Ленина на фигуру Сталина. Символом этого центра, олицетворяющего в сегодняшней России «единство нации», служит не новая памятная дата 4 ноября (1612), а старый праздник 9 мая (1945), который гораздо эффективнее вытеснил память об Октябрьской революции — 7 ноября (1917).

Сталин вместо Ленина: от межнационального СССР к российской нации

По всей России 9 мая торжественно отмечается День Победы Сталина над нацистской Германией. Главные торжества проходят в Москве в виде большого военного парада с тяжелым вооружением, церемониальным маршем, знаменами и орденами. Если в 1990-х годах энтузиазм праздника стал угасать и правительству приходилось организовывать массовку из молодежи для участия в празднике, то с некоторых пор память о Победе переживает новый подъем. Наблюдается примечательное явление: по мере того как живая коллективная память непосредственных участников войны слабеет и грозит прерваться, поскольку старое поколение постепенно уходит, на смену ему приходят новые поколения, с энтузиазмом принимая эстафету памяти. В этой социально воспроизводимой коллективной памяти о Дне Победы воспоминания о победе переходят к детям и внукам, которые усваивают и традируют ее значение как свое собственное. От Ленина и Октябрьской революции в национальной памяти россиян ничего не осталось, а вот гордость за победу Сталина над Гитлером переполняет многих в России. До сих пор в центре внимания на торжествах 9 мая находились ветераны с их воинскими наградами. Теперь же вместе с ними в праздничных шествиях видно все больше молодых людей с портретами своих отцов или родственников, свидетельствующими о преемственности поколений. Этот новый обычай получил название Бессмертный полк. В марше Бессмертного полка живая память участников исторических событий преобразуется в долговременную национальную память.

Причины столь мощного ренессанса, которым сопровождается праздник Победы, вполне очевидны: во-первых, новая нация обрела центр координат и точку отсчета в героической памяти о Победе, к тому же эта память перекрывает другие, также связанные со Сталиным, тяжелые воспоминания о преступлениях и репрессиях. Во-вторых, в случае с 9 мая речь идет о единственном празднике, который нынешняя российская нация продолжает отмечать, восприняв его из советских времен без существенных изменений. Утрата главной памятной даты, связанной с Октябрьской революцией, привела к дезориентации и радикальной перекройке всей мемориальной системы.

После этой утраты память о Победе продолжает, как исключение, служить едва ли не единственной надежной опорой.

 

Нация дилетантов

О «Смерти экспертизы» Тома Николса

Том Николс. Смерть экспертизы: как интернет убивает научные знания. М.: Бомбора, 2019. Перевод с английского Т. Л. Платоновой

«Эксперт: вакцины от кори вызывают гепатит», «Ученые назвали лучший продукт для профилактики рака», «Политолог рассказал, как завершить войну в Сирии». Десятки подобных заголовков мы ежедневно видим в новостях. И, как правило, скрывается за ними антинаучная чепуха, производимая либо самопровозглашенными специалистами из никому не известных «институтов», либо откровенными шарлатанами.

Некоторые из нас свято верят всему, что пишут в интернете, отказываются от вакцинации и начинают килограммами поглощать шоколад, который якобы излечит их ото всех болезней. Другие же, более скептически настроенные, в очередной раз убеждаются в том, что наука превратилась в пресловутое освоение грантов, и окончательно теряют доверие к академическому знанию.

Что из этого хуже? Такой вопрос ставит перед читателем Том Николс — американский политолог, профессор Военного колледжа ВМС США, профессиональный эрудит и многократный чемпион телевикторины Jeopardy.

Сразу оговоримся, что русское название его последней книги «Смерть экспертизы: как интернет убивает научные знания» не должно вводить читателя в заблуждение. В оригинале она озаглавлена более сдержанно — The Death of Expertise: The Campaign Against Established Knowledge and Why it Matters, а критикой интернета и википедийной эрудиции ее содержание далеко не ограничивается. Общая тема, поднятая профессором Николсом, — это кризис экспертного сообщества, который может быть куда опаснее для широких масс, чем может показаться.

Первым делом мы вместе с автором пробуем разобраться, что вообще включает в себя понятие «эксперт». В этом вопросе Николс однозначен и консервативен, его ответ вряд ли понравится эгалитаристам. Эксперт — это специалист, имеющий профильное высшее образование и опыт работы в своей области.

И здесь мы сталкиваемся с серьезной проблемой. Параллельно с экспертным сообществом произошла инфляция и высшего образования, превратившегося, по мнению Николса, в очередной рынок услуг. К сожалению, хотя профессор пишет исключительно об американской университетской среде, некоторые реалии понятны и по эту сторону Атлантики.

Нация дилетантов

«Новая культура образования в Соединенных Штатах заключается в том, что каждый человек обязательно должен поступить в колледж. Данные культурные изменения важны для гибели экспертного знания, так как по мере того, как учебные программы разрастаются, отвечая запросам потребителей, школы становятся лжеуниверситетами, чьи дипломы свидетельствуют больше о подготовке, чем об обучении — два совершенно разных понятия, которые все больше сливаются в общественном сознании. В худшем случае дипломы не подтверждают ни обучение, ни подготовку, а только посещение. А порой и вовсе свидетельствуют лишь о своевременно вносимой плате за обучение».

Николс уверен: из-за этого студенты стали относиться к преподавателям как к обслуживающему персоналу, а к образованию — как к нескольким годам веселья в кампусе. Правда, не всегда понятно, где автор объективен, а где изливает душу профессора, огорченного нерадивыми учениками. Например, одним из корней зла он несколько неожиданно объявляет то, что студенты теперь могут связаться с учителями через интернет:

«Электронная почта, как и социальные сети, является великим уравнителем, и студентам приятно осознавать, что их переписка с преподавателем подобна типичному общению продавца услуг с потребителем. Это имеет прямое влияние на степень уважения к экспертным знаниям, потому что подобная тенденция стирает любые различия между студентами, задающими вопросы, и преподавателями, которые отвечают на них».

Справедливости ради подчеркнем: Николс ни в коем случае не впадает в неолуддизм и не призывает отключить Сеть и уйти в лес. Появление общедоступного интернета он сравнивает с изобретением печатного станка, великого инструмента науки и прогресса, который многие, увы, использовали не по прямому назначению.

Однако новые виды коммуникации таят в себе множество опасностей. Во-первых, Николс напоминает о том, что все мы невольно стремимся читать информацию, которая подтверждает нашу точку зрения или соответствует нашим политическим взглядам. Для этого интернет дает нам циклопические массивы информации, и аргументы в спорах мы далеко не всегда находим в источниках, заслуживающих доверия.

Во-вторых, в соцсетях все по дефолту равны: специалист зачастую имеет тот же социальный капитал, что и самоучка, прочитавший книги по теме (так ли это плохо, как кажется Николсу, — вопрос дискуссионный). В этой «уравниловке» автор винит не только интернет, но и Голливуд, создавший приятный для обывателя образ гениального дилетанта (как, например, в оскароносном «Умнице Уилле Хантинге» Гаса Ван Сента).

В-третьих, споря в соцсетях, мы становимся более агрессивными и даже жестокими. Анонимность и удаленность делают нас безответственными, и мы все меньше готовы к тому, чтобы слышать доводы оппонента.

Впрочем, все это хотя бы интуитивно понятно мало-мальски активным интернет-пользователям. Куда любопытнее то, как Николс изучает девальвацию традиционных медиа. Нащупывая точку невозврата, подорвавшую доверие к СМИ, профессор обращается к крайне интересному эпизоду, про который может не знать широкий читатель.

Осенью 1979 года иранские революционеры захватили посольство США и взяли в заложники 66 американских граждан. Соотечественники пленных были шокированы — инцидент был уникальным для своего времени. Кризис длился полтора года и время от времени обострялся крайне драматичными событиями вроде печально известной операции «Орлиный коготь». Вполне естественно, что происходящее в Тегеране стало главной темой в американских СМИ, ежедневно следивших за развитием событий. Но тут телевизионщики столкнулись с серьезной проблемой.

«Подобно тому, как комедийный актер Чеви Чейз объявлял каждую неделю в шоу Saturday Night Live о том, что испанский лидер Франсиско Франко все еще мертв, так и журналистам телеканалов не оставалось ничего другого, как только сообщать, что заложники все еще в заложниках».

 
 
Нация дилетантов

Выход из этой неприятной для продюсеров ситуации нашли на канале ABC. Вскоре после захвата посольства американским зрителям представили новую передачу Nightline, полностью посвященную событиям в Иране. «Каждый вечер ABC давал на весь экран заставку с надписью „Американские заложники” и указанием количества дней, в течение которых заложники остаются в неволе. На протяжении всего эфирного времени журналист <...> интервьюировал экспертов, журналистов и всех, кто имел какое-то отношение к данному кризису».

Создатели программы убили одним выстрелом двух зайцев. Новый формат не требовал особых расходов на производство, а зрители получали максимум информации о волнующей всех проблеме, принося рейтинги. И такие высокие, что Nightline выходила еще несколько лет после того, как заложники были освобождены, и забивать эфир было вроде бы нечем. Итог этой продюсерской авантюры мы наблюдаем по сей день и давно считаем нормой заданный ABC формат:

«Продюсеры и репортеры породили самозваных экспертов, приглашая их высказаться по любому поводу — искушение, перед которым лишь немногие способны устоять».

Итак, институт экспертов если не полностью дискредитирован, то находится на грани закрытия. Что же происходит, когда доверие к специалистам утрачено, но взамен мы получаем бесконечные массивы информации? Правильно, — каждый теперь сам себе эксперт.

Рассуждая о последствиях этого, Николс приводит следующий одновременно забавный и удручающий факт:

«В 2015 году представители либеральной группы Public Policy Polling, занимающейся опросом общественного мнения, задали вопрос, как республиканцам, так и демократам, поддержали бы они бомбежку страны Аграба. Почти треть респондентов-республиканцев сказали, что они поддержали бы такую инициативу, и лишь 13 процентов были против. Остальные не знали, что ответить. Демократы были менее склонны применять военные действия: только 19 процентов демократов поддержали бомбежку, в то время как 36 процентов проголосовали решительно против.

В действительности государства Аграба не существует. Это выдуманная страна из мультфильма „Аладдин”».

На первый взгляд, это казус из серии шуток про «тупых американцев», однако Николс видит проблему куда глубже, и его тревогу трудно не разделить. Беда не в том, что респонденты оказались слабы в географии. Беда в том, что значительная часть из них имеет четкую позицию по вопросу, которого попросту не может перед ними возникнуть. «Как может функционировать республика, если люди, которые направили своих представителей решать вопросы войны и мира, не видят разницы между Аграбой, Украиной или Сирией?» — риторически спрашивает Николс.

По его мнению, именно смерть экспертного сообщества повлияла на политические катаклизмы, которые мы повсеместно наблюдаем. Пользуясь описанными Николсом особенностями нового информационного пространства, политики ловко манипулируют избирателями, заставляя их прислушиваться к собственной (как им кажется) интуиции и не прислушиваться к мнению тех, кто действительно разбирается в том или ином вопросе. На выходе имеем президента Трампа и успех сторонников выхода Великобритании из ЕС. Решение проблемы Николс предлагает элементарное, но требующее морально-волевых усилий от всех граждан:

«Эксперты всегда должны помнить о том, что они слуги, а не хозяева в демократическом обществе и республиканском правительстве. Но если граждане — хозяева, то они должны обеспечить себе не только должный уровень образования, но и определенную степень гражданской ответственности, чтобы полноценно участвовать в управлении собственной страной. Дилетантам не обойтись без экспертов, и им следует смириться с этой реальностью без всяких обид».

Было бы упрощением сказать, что перед нами очередная книга о плохом Трампе или инструкция по информационной гигиене. «Смерть экспертизы» своего рода интеллектуальная автобиография классического либерала и прагматика, искренне напуганного тем, что в наш просвещенный век эмоции возобладали над разумом. Это книга о конфликте старых элит и обывателей, в которой победу, к прискорбию автора, уверенно одерживают вторые. С этого ракурса «Смерть экспертизы» особенно интересна и актуальна далеко за пределами США.

Отдельно хотелось бы поблагодарить издательство «Бомбора» за неординарные редакторские решения. Уже в аннотации к книге мы встречаем слово «ьэксперт». Людей, умеющих произносить мягкий знак в начале слова, с каждым годом все меньше и меньше. Хорошо, что хоть кто-то не забывает об их существовании.

 

Какими должны быть левые ХХI столетия

Фрагмент книги «Изобретая будущее: посткапитализм и мир без труда»

После капитализма

Посттрудовой и, шире, посткапиталистический проект — это прогрессивное направление в деле всеобщего освобождения. На практике эти проекты подразумевают «контролируемую ликвидацию рыночных сил... и разрушение связи между трудом и доходом». Но окончательная цель всеобщего освобождения — это преодоление физических, биологических, политических и экономических ограничений. Стремление отменить все ограничения в крайнем выражении ведет к грандиозным замыслам. Русские космисты верили, что изобретатели будущего сумеют преодолеть даже такие препятствия, как смерть и закон всемирного тяготения.

В этих вселенских размышлениях мы видим, как проект по освобождению человечества превратился в непрерывный процесс, у которого есть две тесно связанные направляющие: развитие технологии и развитие человека.

Технологическое развитие происходит по смешанному алгоритму, создавая новые сочетания уже существующих идей, технологий и технологических компонентов. Простые объекты объединяются во все более сложные технологические системы, а каждый вновь разработанный технологический элемент становится основой для новой технологии. Комбинаторные возможности при таком расширении стремительно вырастают. Может показаться, что важный двигатель этого технологического прогресса — капиталистическая конкуренция. Распространено мнение, будто конкуренция между предпринимателями способствует технологическим изменениям в производственном процессе, а потребительский капитализм требует все большего разнообразия производимых товаров. Но в то же самое время капитализм чинит существенные препятствия технологическому развитию. Тщательно создаваемый образ капитализма — динамический риск и технологические инновации — на деле скрывает реальные источники динамики
 в экономике. Государства, а не корпорации финансировали и проводили разработку таких инноваций, как железные дороги, интернет, компьютеры, сверхзвуковые полеты, космические корабли, спутники, лекарства, распознавание голоса, нанотехнологии, тачскрины и экологически чистая энергия. В послевоенный «золотой век» науки научные исследования на две трети финансировались из государственного бюджета. Но за последние десятилетия корпоративные вложения в высокорисковые технологии еще более резко сократились, а с учетом неолиберального урезания государственных расходов неудивительно, что развитие технологий с 1970-х годов замедлилось. Иными словами, основным двигателем технологического развития были коллективные инвестиции, а не частные. Высокорисковые разработки и технологии слишком рискованны для частного капитала; такие фигуры, как Стив Джобс или Илон Маск, попросту скрывают, что паразитируют на государственных разработках. Аналогичным образом мультимиллиардные масштабные проекты в конечном итоге имеют внеэкономические цели и не могут быть оценены c точки зрения экономической эффективности. Рыночные ограничения мешают проектам такого масштаба, поскольку трезвый анализ их целесообразности в капиталистических терминах покажет, что она крайне невелика. Добавим, что некоторые исследования, полезные для общества (например, на основе существующей вакцины против вируса Эболы), не ведутся по причине низкой рентабельности, а в некоторых областях (солнечная энергия и электромобили) капитализм и вовсе активно препятствует прогрессу, лоббирует отказ правительств от дотаций зеленой энергии и разрабатывает законы, которые мешают дальнейшему развитию. Вся фармацевтическая промышленность являет собой особенно удручающую картину последствий монополизации интеллектуальной собственности, а технологические производства все больше страдают от патентного троллинга. Таким образом, капитализм неверно определяет источники технологического развития, загоняет творческую энергию в узкие рамки накопления капитала, измеряет воображение рентабельностью, а также преследует инновации, угрожающие получению прибыли. Чтобы открыть путь технологическому прогрессу, необходимо выйти за рамки капитализма и высвободить творчество из сегодняшних тисков. Это положит начало освобождению технологий из замкнутой сферы контроля и эксплуатации и направит их в сторону количественного и качественного расширения синтетической свободы. Тогда станут возможными утопии амбициозных мегапроектов, которые возродят мечты о новых открытиях и изобретениях. Грезы о космических полетах, низкоуглеродной экономике, автоматизации рутинного труда, продлении человеческой жизни и т. д. — капитализм так или иначе тормозит все эти масштабные технологические проекты.

Если освободить от пут капитализма самодвижущийся технологический процесс, он усилит и позитивную, и негативную свободу. Свободное развитие технологий может стать основой подлинно посткапиталистической экономики и увести человечество от бедности, трудовой повинности, эксплуатации к полноценному расцвету.

Так переплетаются освобожденные технологии с будущим человечества. Чтобы попасть в посткапиталистическое будущее, нужно развернуться от пролетаризации человека к новому субъекту, изменившемуся и способному меняться дальше. Этот субъект не может быть определен заранее, его черты проявляются только по мере практического и концептуального развития событий. Опутывающие нас технологические, природные и социальные сети не таят в себе никакой «подлинной» сущности человечества. Предположение, что посттрудовое общество разовьет в людях еще большую страсть к бездумному потреблению, не берет в расчет человеческую способность к творчеству и новым открытиям и апеллирует к пессимизму, вызванному текущей капиталистической субъектностью. Точно так же развитие новых потребностей нужно отделять от их коммодификации.

В то время как последняя загоняет новые желания в рамки погони за прибылью, ограничивающие расцвет личности, само по себе возникновение новых желаний есть показатель прогресса. «Расширять и разнообразить потребности в целом» — этот лозунг должен быть вознесен выше народно-политической мечты о возвращении к «примитивному, природному состоянию этих потребностей». В капиталистическом потребительском обществе усложнение потребностей подверглось искажениям, но, если вынести эти искажения за скобки, его неотъемлемая цель — «развить „богатую индивидуальность” у всего человечества».

Субъект посткапитализма тем самым не выявляет своей подлинной сущности, скрытой капиталистическими общественными отношениями, но обнаруживает пространство для создания новых типов бытия. Как отмечал Маркс, «вся история есть не что иное, как беспрерывное изменение человеческой природы», и будущему человечества нельзя заранее дать абстрактное определение: в первую очередь это практическое явление, которое разворачивается во времени. Несмотря на это, некоторые основные идеи можно принять во внимание. Так, для Маркса первым принципом посткапитализма было «развитие человеческих сил, которое является самоцелью». В самом деле, глубинной целью его программы было всеобщее освобождение. Разнообразные идеи, которые выдвигались марксистами для достижения этой цели — обобществление производства, отказ от формы стоимости, устранение наемного труда, — это просто шаги к освобождению. Непосредственный вопрос стоит так: что же подразумевает эта цель? Развитие человеческих сил происходит с помощью синтетического выстраивания свободы. Свобода проявляется множеством способов — среди них экономические и политические, эксперименты с сексуальностью и репродуктивными структурами, появление новых желаний, расширение эстетических способностей, новые формы мышления и доказательства и, наконец, совершенно новые способы быть человеком. Расширение пространства желаний, потребностей, стилей и образа жизни, сообществ, возможностей — все это пробуждается к жизни проектом всеобщего освобождения. Осуществляя его, мы открываем дверь в будущее, вырабатываем представление о том, что значит быть человеком, создаем утопическую программу для новых устремлений и соединяем политический проект с универсальной траекторией, нацеленной в бесконечность. Капитализм, несмотря на видимые признаки свободы, равноправия и всеобщности, замкнул эти силы в бесконечный цикл накопления, заморозил реальные возможности человечества и свел развитие технологий к череде банальных, маргинальных инноваций. Мы движемся быстрее — как этого требует капитализм, но не сдвигаемся с места. Вместо этого нужно строить мир, где мы сумеем вырваться из своей статичности.

На пороге будущего

Посыл нашей книги состоит в том, что левым нельзя ни оставаться в настоящем, ни возвращаться в прошлое.

Мы должны начать работу над созданием гегемонии нового типа, чтобы построить новое и лучшее будущее. Это серьезно противоречит сегодняшнему представлению о политическом здравом смысле. Сегодняшний уклон в сторону народной политики — упор на местное и аутентичное, временное и спонтанное, автономное и частное — можно объяснить реакцией на историю недавних поражений, частичных и неоднозначных побед, на всевозрастающую сложность нашего мира, но его по-прежнему категорически недостаточно для серьезных побед над глобальным капитализмом. Не нужно искать кратких локальных передышек в убежище народной политики, пора выходить за эти рамки. В противоположность идеям сопротивления, сдачи, выхода из игры и пуризма задачей сегодняшних левых является масштабная, экспансионистская политика, со всеми рисками, присущими такому проекту. Этот путь требует от нас сохранить наследие модерности и заново оценить, какие элементы постпросвещенческой матрицы можно сохранить, а от каких пришло время избавиться, — ибо только новый универсализм сможет вытеснить неолиберальный капитализм.

За неимением чудес и возможности начать с чистого листа ресурсы для создания новой гегемонии приходится брать из реалий сегодняшнего дня. В этой книге мы сосредоточились на полной автоматизации и отказе от труда, но вообще перед современными левыми раскинута широкая палитра политических возможностей. Прямым выводом из этого является необходимость переосмысления классических левых требований в свете наиболее продвинутых технологий. Это означает, что придется действовать на постнациональной и постгосударственной территории «стека» — глобальной инфраструктуры, лежащей в основе нашего сегодняшнего цифрового мира. На переднем крае современных технологий уже заметен и новый тип производства: 3D-печать и автоматизация труда предвещают возникновение производства, основанного на гибкости, ликвидации и конце дефицита некоторых товаров. Стремительная автоматизация логистики реализует утопическую мечту
о единой глобальной системе, где все доставляется быстро, эффективно и без участия человека. Криптовалюты и блокчейн-технологии могут дать нам новые деньги, отделенные от капиталистических форм.

Руководство экономикой также стремительно демократизируется под воздействием возникающих технологий. Известны слова Оскара Уайльда о том, что проблема социализма в том, что он стал занимать слишком много вечеров. Растущая демократичность экономики может потребовать от нас огромных временных затрат на обсуждения и решения по поводу повседневных мелочей. Здесь важную роль сыграет использование вычислительных технологий, которые упростят процесс принятия решений и автоматизируют те из них, которые большинство сочтет непринципиальными. Так, например, вместо обсуждений каждого аспекта экономики можно принимать решения по поводу определенных ключевых параметров (потребление энергии, выбросы углерода, уровень неравенства, уровень инвестиций в исследования и т. д.). Соцсети также могут работать на демократизацию экономики, обеспечивая новую аудиторию, — если из них уйдут жажда наживы и страсть к самолюбованию. На платформе посткапиталистических социальных медиа могут возникать новые способы обсуждения и участия. Вечную проблему посткапиталистических экономик — как эффективно распределять товары в отсутствие рыночных цен — тоже можно решить с помощью компьютеров. Со времен первых советских попыток экономического планирования вычислительная мощность выросла экспоненциально, увеличившись в 100 миллиардов раз. Вычисление оптимального распределения производительных ресурсов становится все более реальным. Точно так же сбор данных о ресурсах и параметрах при помощи компьютеров делает исходные данные, необходимые для управления экономикой, доступными как никогда. Все это можно направить на осуществление «Плана Лукаса» в национальном и глобальном масштабах — на то, чтобы переориентировать нашу экономику на осознанное производство товаров и оказание услуг, которые будут общественно полезными (вроде возобновляемой энергии и дешевой медицины), а в конечном итоге — на расширение наших синтетических свобод.

Именно такими должны быть левые XXI столетия. Любое движение, которое хочет оставаться актуальным и иметь политический вес, должно осваивать подобный потенциал и достижения нашего технологического мира. Мы должны уводить наше коллективное воображение за рамки, установленные капитализмом. Левых не должны удовлетворять незначительные улучшения типа продления жизни батарейки и увеличения мощности процессора. Лучше мечтать о низкоуглеродной экономике, космических полетах, роботизации экономики (классический набор научной фантастики) — и готовиться встретить рассвет после конца капитализма. Неолиберализм, несмотря на всю свою кажущуюся прочность, не гарантирует нам выживания в будущем. Как любая другая общественная система, он не вечен. Наша задача сегодня — изобрести то, что придет ему на смену.

Перевод с английского Николая Охотина

Источник ➝
'

Популярное

))}
Loading...
наверх