Как в советской цензуре выживала сценическая сатира, а артисты умудрялись придумывать шедевральные шутки

Шутить со сцены в СССР было непросто. Что касалось эстрадного разговорного жанра, то перечень разрешенных тем строго регламентировался на самом высшем уровне. Была бы воля первых руководителей, сатиру запретили бы вовсе. По крайней мере, попытки максимально сузить влияние неугодных сатириков на зрителя предпринимались не единожды. Но зритель хотел смеяться, и властям приходилось искать безопасные для своего имиджи пути. И что удивительно, в условиях тотального идеологического контроля советским артистам удавалось создавать шедевры, не теряющие своей остроты и сегодня.

Несерьёзное отношение к малому искусству и подозрительная сатира при Сталине

Театр эстрады им. Райкина основан в 1939 году на месте знаменитого когда-то ресторана «Медведь»./Фото: upload.wikimedia.org

Театр эстрады им. Райкина основан в 1939 году на месте знаменитого когда-то ресторана «Медведь»./Фото: upload.wikimedia.org



С приходом к власти в России большевиков началась борьба со всеми проявлениями буржуазии. Под пресс попал и жанр эстрады, считавшийся исключительно «буржуазным искусством». Малые жанры искусства не удостаивались отныне внимания, а сатирические сценки, танцы и песни считались чем-то легкомысленным и второсортным. Да и само понятие развлекательности в печати все чаще сопровождал эпитет «пошлая». В 1937 году одновременно закрываются Московский и Ленинградский мюзик-холлы в их изначальном виде. В переименованных театрах с новыми правилами теперь можно было шутить только на примитивные бытовые темы. При этом официальному запрету былую сатиру никто не подвергал, но шутить становилось опасно. 

Клевету на власть и высмеивание существующего режима могли усмотреть в самых неожиданных театральных проявлениях. При этом идеологически выдержанные темы прославления госстроя не пользовались популярностью у зрителя. Но смешить как-то надо было, любимый народом жанр оказался в бедственном положении. Особенно остро нуждались в качественном сценическом юморе искушенные ленинградцы. Каждый год там предпринимались попытки возобновить деятельность классического театра сатиры. Наконец, наметились подвижки, и в здании бывшего мюзик-холла заработал театр миниатюр. Поначалу он стал местом выступлений джазовых исполнителей, цирковой клоунады и инсценировщиков советских песен. А уже осенью 39-го в экс-ресторане «Медведь» открыли полноценный театр эстрады и миниатюр. 

Успех Райкина и новая эпоха ироничного артиста

Аркадий Райкин брал нетипичными для артиста вкрадчивой манерой и скромностью./Фото: b.radikal.ru

Аркадий Райкин брал нетипичными для артиста вкрадчивой манерой и скромностью./Фото: b.radikal.ru
 


Поначалу успех заведение имело небольшой. После первого сезона разбежались актеры, сменился художественный руководитель, уволился главный режиссер. Но вскоре в труппу Ленинградского театра приходит Аркадий Райкин – лауреат всесоюзного конкурса эстрадных артистов. Он стал петь, играть, выполнял обязанности конферансье. Публика пошла именно на Райкина. Программа любого представления отталкивалась именно от него. Бывалые театральные критики утверждали, что Райкина слишком много, а посему долго ему в лучах славы купаться не придется. Но все они ошибались. Райкин-конферансье резко отличался от привычных персонажей. В отличие от развязных, громогласных и уверенных в себе артистов Аркадий брал своей мягкостью и застенчивостью. Молодой, легкий и подвижный, он выходил на сцену и через пару минут становился для зала «своим». 

Зрителей буквально завораживали его вкрадчивая манера, скромная улыбка и душевная открытость. «Вы сидите, сяду и я», - тихо говорил он со сцены, беря стул. Или же, собираясь произносить вступительное слово, Райкин совершенно неожиданно доставал из-за лацкана пиджака стакан с чаем. Своим творческим наставником Райкин считал Чарли Чаплина. Он сумел выделить свое творчество в отдельную нишу благодаря тому, что высмеивал не начальника или подчиненного, а проявления зла в обществе. Он подошел к содержанию сатиры по-новому, тонко и мастерски доказывая, что отрицательные персонажи проживают свою жизнь зря. 

Дебют Жванецкого и совместный успех

Жванецкий дебютировал под началом Аркадия Райкина./Фото: econet.ru

Жванецкий дебютировал под началом Аркадия Райкина./Фото: econet.ru



Не секрет, что политической сатире в Советском Союзе уделялось особое внимание. И если поначалу тот же Райкин трогал эту тему максимально аккуратно, то со временем подача бюрократических персонажей в его творчестве стала жестче. Среди высмеиваемых героев появились жулики, взяточники, проходимцы из бюрократов. Как-то гастролируя по Одессе Аркадий Райкин обратил внимание на тамошних молодых актеров театра «Парнас» - Жванецкого, Карцева и Ильченко. Спустя короткое время он пригласил их работать к себе. 

Жванецкий был назначен заведующим театральной литературной частью. Как рассказывал Райкин, ценно Жванецкого как актера была в том, что он умел подмечать тончайшие детали действительности и талантливо укладывать их в форму разговорной речи. В 1969 году на сцене театра прогремела совместная программа «Светофор», где прозвучали легендарные работы Михаила Михайловича «Авас», «Век техники», «Дефицит». Эти произведения цитируются до сих пор не реже высказываний мировых философов. 

Ромка-актер и одесский юмор

Карцев мог рассмешить зал даже молчанием. /Фото: img.gazeta.ru

Карцев мог рассмешить зал даже молчанием. /Фото: img.gazeta.ru



«Ромка-актер» – так называли в Одессе будущего известного сатирика Романа Карцева. «Ромкой-актером» Карцев был и спустя десятилетия после обретения всенародной славы. Одессит в нескольких поколениях, он впитывал местный колорит с пеленок. Еще в школе Кац (настоящая фамилия артиста) собирал массовую публику, пародируя учителей. В театре миниатюр Райкин сразу порекомендовал артисту сменить фамилию на псевдоним, считая ее незвучной и трудно запоминающейся. Первый успех пришел к Карцеву после участия в спектакле Жванецкого «Я иду по улице», где артист сыграл сразу несколько ролей. Долгое время Карцев выступал в дуэте с земляком Ильченко. 

Большая часть их сцен посвящалась Одессе и ее особенному, любимому зрителем юмору. Через искрометные образы и диалоги сатирики мастерски отражали советскую действительность. Зрителю были близки сцены производственных взаимоотношений, школьные диалоги, бытовые ментальные обстоятельства. Отметился Карцев и на киноэкране. Одной из самых нашумевших ролей был школьный учитель в детском телефильме «Волшебный голос Джельсомино». Фактически, основными его словами было перечисление фамилий своих учеников. Но зрители лопались от смеха, когда он в который раз перечитывал список. Актеру удавалось рассмешить зрителя даже молчанием. А тот, кто хоть однажды слышал монолог Карцева «Раки», вряд ли его забудет. Набравшись опыта и популярности, Карцев с Ильченко вернулись на родину, создав один из самых популярных в СССР театр миниатюр. 

Источник ➝

Длинное письмо одной женщине: загадка Константина Паустовского

«Жизнь представляется теперь, когда удалось кое-как вспомнить ее, цепью грубых и утомительных ошибок. В них виноват один только я. Я не умел жить, любить, даже работать. Я растратил свой талант на бесплодных выдумках, пытался втиснуть их в жизнь, но из этого ничего не получилось, кроме мучений и обмана. Этим я оттолкнул от себя прекрасных людей, которые могли бы дать мне много счастья.

Сознание вины перед другими легло на меня всей своей страшной тяжестью. На примере моей жизни можно проверить тот простой закон, что выходить из границ реального опасно и нелепо», — писал Константин Паустовский в своей «Последней главе».

Хатидже

Когда началась первая мировая война, Константин Паустовский, как младший сын в семье, был освобожден от призыва. Но сидеть на университетских лекциях было ему невыносимо, и только в Москве стали формировать тыловые санитарные поезда, Паустовский поступил в один из них санитаром. Так он встретил свою первую жену, сестру милосердия Екатерину Загорскую, Хатидже. Имя Хатидже ей дали крымские татарки, когда она однажды летом жила в татарском селе на берегу моря. Так переводится на татарский русское имя Екатерина.

«…её люблю больше мамы, больше себя… Хатидже — это порыв, грань божественного, радость, тоска, болезнь, небывалые достижения и мучения», — писал Паустовский.
 
Константин Паустовский в молодости
Константин Паустовский в молодости
 

В 1916 году они обвенчались в рязанской церкви, где когда-то был священником отец невесты. Паустовский уже тогда понимал, что он писатель. В молодости судьба изрядно его помотала: после войны он занимался в Москве репортерской работой, несколько раз слышал, как выступает Ленин. Уехал в Киев, был последовательно мобилизован в петлюровскую, а затем Красную Армию, оказался в Одесе, где в те годы жили и работали Ильф, Катаев, Бабель, Багрицкий и другие прекрасные молодые писатели, вернулся в Москву. Все это время жизнь Паустовского и его Хатидже была подчинена одной цели — все должны узнать, как он талантлив, его книги должны выйти… Екатерина была музой писателя, его товарищем, матерью его сына Вадима.

«Отец всегда был скорее склонен к рефлексии, к созерцательному восприятию жизни. Мама, напротив, была человеком большой энергии и настойчивости <…>.

Брак был прочен, пока все было подчинено основной цели — литературному творчеству отца. Когда это наконец стало реальностью, сказалось напряжение трудных лет, оба устали, тем более что мама тоже была человеком со своими творческими планами и стремлениями.

К тому же, откровенно говоря, отец не был таким уж хорошим семьянином, несмотря на внешнюю покладистость. Многое накопилось, и многое обоим приходилось подавлять. Словом, если супруги, ценящие друг друга, все же расстаются, — для этого всегда есть веские причины», — написал Вадим много лет спустя.

Валерия

В 1936 году Паустовский и Екатерина развелись. За два года до этого в их отношениях появилась нервность и напряженность, когда быть врозь еще невозможно, а вместе — уже невыносимо. Вадима отослали из этого безумия в отличную лесную школу. Среду прочего он, левша, должен был по правилам того времени переучиться там на правшу. В школе Вадим подружился с сыном известного ботаника Сережей Навашиным. Однажды на какой-то праздник к мальчикам одновременно приехали их родители. Все друг друга узнали: мамой Сережи оказалась женщина, которой Паустовский был остро и увлечен в 1923 году в Тифлисе. То чувство обрушилось на него, женатого человека, как ураган, но быстро прошло, и он писал жене в деревню, что он «освободился полностью», «все исчерпано», потому что «пережито литературно».

И вот — удивительная новая встреча…

Константин Паустовский и Валерия Навашина
Константин Паустовский и Валерия Навашина

Навашины тоже переживали кризис — ученый собирался уходить из семьи к другой женщине. Паустовский, со свой свойственной ему рефлексией два года колебался и мучился.

«То у него на волоске висел старый брак, то новый», — вспоминал Вадим.

Но тут уже сама Хатидже потребовала от писателя решительных действий. И он ушел к Валерии Валишевской.

Со второй женой у писателя тоже была большая любовь.

«Звэра, Звэра — ты очень любимая пискунья, — ты даже не знаешь, как тебя любят — очень-очень». «Целую крепко, обнимаю, в Москве — не шуруй, будь осторожна, не волнуйся из-за дур». «Звэрунья, лапчатый зверь, твое рязанское письмо до сих пор не пришло», — писал он ей в письмах.

Таня

Константин Паустовский и Татьяна Арбузова с сыном
Константин Паустовский и Татьяна Арбузова с сыном
 
 

Сильная любовь к Валерии не была долгой. В 1939 году он познакомился с Татьяной, женой драматурга Арбузова, актрисой театра Мейерхольда. Паустовский пришел — строгий пробор в прическе, застегнут на все пуговицы. Татьяне он сразу не понравился, а Татьяна ему — очень. Писатель стал присылать ей букеты, по одному в день.

Потом судьба пересекла их в эвакуации, во время второй мировой войны. Паустовский приехал с фронта в Чистополь к своей жене Валерии и ее сыну Сереже, чтобы увезти их в Алма-Ату. По совпадению Татьяна с ее дочерью оказалась там, их он взял в Алма-Ату тоже.

Валишевская три года не давала писателю развод, и в обмен на свободу он оставил ей квартиру и писательскую дачу в Переделкине. Долгое время он жил со своей новой семьей в 14-метровой комнате: он, Татьяна, дочь Татьяны и ее общий с Паустовским сын Алеша. Теснота и неустроенность не печалили Константина Георгиевича, он снова переживал огромную, безумную любовь, какой еще не видел свет.

«Нежность, единственный мой человек, клянусь жизнью, что такой любви (без хвастовства) не было еще на свете. Не было и не будет, вся остальная любовь — чепуха и бред. Пусть спокойно и счастливо бьется твое сердце, мое сердце! Мы все будем счастливы, все! Я знаю и верю», — писал он Татьяне.

Марлен Дитрих

Марлен Дитрих
Марлен Дитрих

Уже в 1964 году Паустовский встретился с Марлен Дитрих. Она прилетела в Советский Союз и первым же делом, еще в аэропорту спросила журналистов про Паустовского. Он был любимым писателем великой актрисы. Однажды она прочла его рассказ «Телеграмма» в интересном издании: русский текст, а рядом — перевод на английский. Для нее это было как удар молнии. Актриса искала другие книги писателя, изданные на английском, но не могла найти. Поэтому в СССР она летела с надеждой встретиться с Константином Георгиевичем. А он как раз лежал в больнице после инфаркта. И когда он, больной и почти совсем слепой, все-таки пришел на один из ее концертов и поднялся на сцену, Марлен опустилась перед ним на колени.

«Я не уверена, что он известен в Америке, но однажды его «откроют». В своих описаниях он напоминает Гамсуна. Он — лучший из тех русских писателей, кого я знаю. Я встретила его слишком поздно», — говорила актриса.

Бесконечное письмо

Когда Константин Паустовский умер, его сыну Вадиму попали в руки письма к одной женщине, последней возлюбленной писателя — он набрасывал их, работая над своей последней книгой. И они ужасно напоминали те письма, которые в своей далекой юности он писал невесте Кате, Хатидже. Те же слова, те же обороты, те же интонации…

«Именно тогда мне и пришло в голову, что, по существу, он был однолюбом, что все браки и увлечения только дополняли и развивали друг друга, что состояние влюбленности было необходимым условием успешной творческой работы. Он им очень дорожил и, может быть, даже провоцировал его», — вспоминал Вадим.

Ведь не зря герои книг Паустовского писали своим возлюбленным точно такие письма, как автор — своим. Константин Георгиевич писал жизнь и жил в книгах, он «выходил из границ реального», о чем потом жалел. Но для него, гениального романтика, другого пути, видимо, просто не было.

Один исследователь жизни и творчества Константина Паустовского как-то признался Вадиму, что он очень боится: в собрании сочинений писателя будут опубликованы письма ко всем его женам и возлюбленным: «Ведь это будет как письма к одной женщине».

«Не вижу в этом ничего страшного, — ответил Вадим. — Именно потому что это — как письма к одной женщине…».

Популярное в

))}
Loading...
наверх