Сербские вурдалаки, одержимые финские девы: чем пугали русских читателей 19-го века

<a href=Книги ужасов пользовались у русского читателя популярностью" />

Во все времена люди любили пощекотать себе нервы страшными историями. Только до изобретения кино читали для этого книги. Например, «Вий» и «Майская ночь, или утопленница» Гоголя, по меркам его современников, были триллерами. Именно это пытаются передать современные режиссёры, перенося действие гоголевских книг на экран и адаптируя сюжет так, чтобы современный зритель испытал то же, что читатель девятнадцатого века.

Но Гоголь был не единственным в Российской Империи автором книг ужасов.

Успешно пробовали себя в этом жанре и другие отечественные авторы.

Владимир Одоевский: тайные знания сводят с ума

Один из страшных рассказов Одоевского напоминает фильм «Степфордские жёны»: живую девушку превращают в идеальную куклу

Один из страшных рассказов Одоевского напоминает фильм «Степфордские жёны»: живую девушку превращают в идеальную куклу

Многие из нас помнят со школы рассказал Владимира Фёдоровича Одоевского «Городок в табакерке». По сюжету, мальчик, заснув, обнаруживает себя в странном городке, где бегают другие мальчики, только в юбочках колокольчиками. Расспросив их, главный герой понимает, что находится внутри табакерки с музыкальным механизмом, и узнаёт, наконец, откуда берётся музыка, когда табакерка открывается.

На самом деле, многие сказки Одоевского его современники могли читать на ночь, только будучи уверенными, что сейчас смогут укрыться одеялом с головой. В рассказе «Игоша», например, мальчика терроризирует мёртвый ребёнок без рук, без ног. Персонаж взят из страшных народных сказок.

Повести «Сильфида» и «Саламандра» посвящены алхимии, то есть — поиску тайного знания.

В «Сильфиде» главный герой пишет письма, в которых рассказывает о том, как завёл у себя дома дух воздуха, похожий на прекрасную девушку. Каждое следующее письмо выдаёт его нарастающее безумие. Буквально чудом друзьям удаётся вырвать его из сетей сумасшествия и странной страсти к воображаемому существу.

Главные герои «Саламандры» — найденные русскими во время войны со Швецией финские дети. Действие происходит в самом начале восемнадцатого века, при Петре I. Эльса и Якко рано разлучены; Якко выучился и стал алхимиком, Эльса осталась простушкой и финской колдуньей. В неё вселяется огненный дух саламандры, который искушает и совращает разум молодого финна. В конце концов Якко предаёт всех, кто ему близок, и саламандра, вырвавшись из Эльсы, сжигает и его, и девушку.

Алексей Толстой: бал правят кровососы

 
Не все Алексеи Толстые писали про Буратино
Не все Алексеи Толстые писали про Буратино

Алексей Константинович Толстой, кузен Льва Николаевича, стал одним из родоначальников «вампирского» жанра в русской литературе, написав один за другим произведения «Семья вурдалаков» и «Упырь».

Герой «Семьи вурдалаков», французский маркиз, ночует в сербской деревне, в доме старика Горчи. Сам Горча ушёл вместе с соседями ловить в горах разбойника, турка Алибека. Он наказал семье ждать его ровно десять дней, а если вернётся он позже срока — вбить осиновый кол ему в сердце.

Горча возвращается вечером десятого дня и ведёт себя странно. Сыновья не могут решить, стал ли он уже вурдалаком. Тем временем старик крадёт из дома своего внука, на прощание заперев дверь снаружи. Когда сыновья выбивают дверь, они обнаруживают мальчика одного, лежащим без сознания. Маркиз вскоре покидает дом Горчи и продолжает свой путь. Возвращаясь через ту же деревню, он обнаруживает, что семья превратилась в стаю вурдалаков. Ему чудом удаётся спастись.

Герой «Упыря», Руневский, узнаёт о существовании вампиров на балу, когда его собеседник жалуется на то, сколько сегодня собралось в зале упырей. Дальше Руневский проходит через ряд приключений в весьма готическом особняке, но в конце концов становится неясно, действительно ли он сумел спастись от настоящих вампиров или вся эта история — свидетельство его внезапного помешательства.

Орест Сомов: страшна украинская ночь

 
Русалки для славян были, прежде всего, убийцами
Русалки для славян были, прежде всего, убийцами

Ореста Михайловича Сомова можно назвать в некотором роде предшественником Гоголя в литературе. Он написал ряд страшных повестей, основанных на украинском фольклоре. «Оборотень», «Русалка», «Самоубийца» — названия повестей говорят сами за себя. Впрочем, по сравнению с Гоголем сюжетные линии у Сомова были значительно проще.

И Тургенев туда же

Для многих удивительно, но писал мистические рассказы и Тургенев. Например, его «Собака» — о помещике, которого мучит полтергейст. Впрочем, за малыми исключениями Тургенев предпочитал описывать реальные проблемы.

Возможно, и современному читателю понравится кое-что из того, чем пугали сами себя наши предки. 

Источник ➝

Длинное письмо одной женщине: загадка Константина Паустовского

«Жизнь представляется теперь, когда удалось кое-как вспомнить ее, цепью грубых и утомительных ошибок. В них виноват один только я. Я не умел жить, любить, даже работать. Я растратил свой талант на бесплодных выдумках, пытался втиснуть их в жизнь, но из этого ничего не получилось, кроме мучений и обмана. Этим я оттолкнул от себя прекрасных людей, которые могли бы дать мне много счастья.

Сознание вины перед другими легло на меня всей своей страшной тяжестью. На примере моей жизни можно проверить тот простой закон, что выходить из границ реального опасно и нелепо», — писал Константин Паустовский в своей «Последней главе».

Хатидже

Когда началась первая мировая война, Константин Паустовский, как младший сын в семье, был освобожден от призыва. Но сидеть на университетских лекциях было ему невыносимо, и только в Москве стали формировать тыловые санитарные поезда, Паустовский поступил в один из них санитаром. Так он встретил свою первую жену, сестру милосердия Екатерину Загорскую, Хатидже. Имя Хатидже ей дали крымские татарки, когда она однажды летом жила в татарском селе на берегу моря. Так переводится на татарский русское имя Екатерина.

«…её люблю больше мамы, больше себя… Хатидже — это порыв, грань божественного, радость, тоска, болезнь, небывалые достижения и мучения», — писал Паустовский.
 
Константин Паустовский в молодости
Константин Паустовский в молодости
 

В 1916 году они обвенчались в рязанской церкви, где когда-то был священником отец невесты. Паустовский уже тогда понимал, что он писатель. В молодости судьба изрядно его помотала: после войны он занимался в Москве репортерской работой, несколько раз слышал, как выступает Ленин. Уехал в Киев, был последовательно мобилизован в петлюровскую, а затем Красную Армию, оказался в Одесе, где в те годы жили и работали Ильф, Катаев, Бабель, Багрицкий и другие прекрасные молодые писатели, вернулся в Москву. Все это время жизнь Паустовского и его Хатидже была подчинена одной цели — все должны узнать, как он талантлив, его книги должны выйти… Екатерина была музой писателя, его товарищем, матерью его сына Вадима.

«Отец всегда был скорее склонен к рефлексии, к созерцательному восприятию жизни. Мама, напротив, была человеком большой энергии и настойчивости <…>.

Брак был прочен, пока все было подчинено основной цели — литературному творчеству отца. Когда это наконец стало реальностью, сказалось напряжение трудных лет, оба устали, тем более что мама тоже была человеком со своими творческими планами и стремлениями.

К тому же, откровенно говоря, отец не был таким уж хорошим семьянином, несмотря на внешнюю покладистость. Многое накопилось, и многое обоим приходилось подавлять. Словом, если супруги, ценящие друг друга, все же расстаются, — для этого всегда есть веские причины», — написал Вадим много лет спустя.

Валерия

В 1936 году Паустовский и Екатерина развелись. За два года до этого в их отношениях появилась нервность и напряженность, когда быть врозь еще невозможно, а вместе — уже невыносимо. Вадима отослали из этого безумия в отличную лесную школу. Среду прочего он, левша, должен был по правилам того времени переучиться там на правшу. В школе Вадим подружился с сыном известного ботаника Сережей Навашиным. Однажды на какой-то праздник к мальчикам одновременно приехали их родители. Все друг друга узнали: мамой Сережи оказалась женщина, которой Паустовский был остро и увлечен в 1923 году в Тифлисе. То чувство обрушилось на него, женатого человека, как ураган, но быстро прошло, и он писал жене в деревню, что он «освободился полностью», «все исчерпано», потому что «пережито литературно».

И вот — удивительная новая встреча…

Константин Паустовский и Валерия Навашина
Константин Паустовский и Валерия Навашина

Навашины тоже переживали кризис — ученый собирался уходить из семьи к другой женщине. Паустовский, со свой свойственной ему рефлексией два года колебался и мучился.

«То у него на волоске висел старый брак, то новый», — вспоминал Вадим.

Но тут уже сама Хатидже потребовала от писателя решительных действий. И он ушел к Валерии Валишевской.

Со второй женой у писателя тоже была большая любовь.

«Звэра, Звэра — ты очень любимая пискунья, — ты даже не знаешь, как тебя любят — очень-очень». «Целую крепко, обнимаю, в Москве — не шуруй, будь осторожна, не волнуйся из-за дур». «Звэрунья, лапчатый зверь, твое рязанское письмо до сих пор не пришло», — писал он ей в письмах.

Таня

Константин Паустовский и Татьяна Арбузова с сыном
Константин Паустовский и Татьяна Арбузова с сыном
 
 

Сильная любовь к Валерии не была долгой. В 1939 году он познакомился с Татьяной, женой драматурга Арбузова, актрисой театра Мейерхольда. Паустовский пришел — строгий пробор в прическе, застегнут на все пуговицы. Татьяне он сразу не понравился, а Татьяна ему — очень. Писатель стал присылать ей букеты, по одному в день.

Потом судьба пересекла их в эвакуации, во время второй мировой войны. Паустовский приехал с фронта в Чистополь к своей жене Валерии и ее сыну Сереже, чтобы увезти их в Алма-Ату. По совпадению Татьяна с ее дочерью оказалась там, их он взял в Алма-Ату тоже.

Валишевская три года не давала писателю развод, и в обмен на свободу он оставил ей квартиру и писательскую дачу в Переделкине. Долгое время он жил со своей новой семьей в 14-метровой комнате: он, Татьяна, дочь Татьяны и ее общий с Паустовским сын Алеша. Теснота и неустроенность не печалили Константина Георгиевича, он снова переживал огромную, безумную любовь, какой еще не видел свет.

«Нежность, единственный мой человек, клянусь жизнью, что такой любви (без хвастовства) не было еще на свете. Не было и не будет, вся остальная любовь — чепуха и бред. Пусть спокойно и счастливо бьется твое сердце, мое сердце! Мы все будем счастливы, все! Я знаю и верю», — писал он Татьяне.

Марлен Дитрих

Марлен Дитрих
Марлен Дитрих

Уже в 1964 году Паустовский встретился с Марлен Дитрих. Она прилетела в Советский Союз и первым же делом, еще в аэропорту спросила журналистов про Паустовского. Он был любимым писателем великой актрисы. Однажды она прочла его рассказ «Телеграмма» в интересном издании: русский текст, а рядом — перевод на английский. Для нее это было как удар молнии. Актриса искала другие книги писателя, изданные на английском, но не могла найти. Поэтому в СССР она летела с надеждой встретиться с Константином Георгиевичем. А он как раз лежал в больнице после инфаркта. И когда он, больной и почти совсем слепой, все-таки пришел на один из ее концертов и поднялся на сцену, Марлен опустилась перед ним на колени.

«Я не уверена, что он известен в Америке, но однажды его «откроют». В своих описаниях он напоминает Гамсуна. Он — лучший из тех русских писателей, кого я знаю. Я встретила его слишком поздно», — говорила актриса.

Бесконечное письмо

Когда Константин Паустовский умер, его сыну Вадиму попали в руки письма к одной женщине, последней возлюбленной писателя — он набрасывал их, работая над своей последней книгой. И они ужасно напоминали те письма, которые в своей далекой юности он писал невесте Кате, Хатидже. Те же слова, те же обороты, те же интонации…

«Именно тогда мне и пришло в голову, что, по существу, он был однолюбом, что все браки и увлечения только дополняли и развивали друг друга, что состояние влюбленности было необходимым условием успешной творческой работы. Он им очень дорожил и, может быть, даже провоцировал его», — вспоминал Вадим.

Ведь не зря герои книг Паустовского писали своим возлюбленным точно такие письма, как автор — своим. Константин Георгиевич писал жизнь и жил в книгах, он «выходил из границ реального», о чем потом жалел. Но для него, гениального романтика, другого пути, видимо, просто не было.

Один исследователь жизни и творчества Константина Паустовского как-то признался Вадиму, что он очень боится: в собрании сочинений писателя будут опубликованы письма ко всем его женам и возлюбленным: «Ведь это будет как письма к одной женщине».

«Не вижу в этом ничего страшного, — ответил Вадим. — Именно потому что это — как письма к одной женщине…».

Популярное в

))}
Loading...
наверх