Доктор Лектер, оборотень-антифашист и нанотехнологии на службе евгеники: Какой след оставили 1980-е в литературе ужасов

Кадр из фильма *Оно* от New Line Cinema.

80-е годы двадцатого века считаются золотым десятилетием для жанра «ужастиков», по крайней мере, в литературе. Многие писатели, которые теперь считаются классиками хоррора или триллера, достигли вершин мастерства именно тогда. Их шедевры экранизируют до сих пор. Перечитать, возможно, тоже стоит.



Стивен Кинг


Ни для кого не секрет, кто стоит номером один в списке мастеров романа ужасов, причём не только за восьмидесятые, но и семидесятые, и девяностые. До сих пор за творчеством мэтра продолжают напряжённо следить поклонники.

Кинг извлекает на поверхность самые смутные и странные наши страхи, умудряясь между делом поговорить о самом кошмарном, что только может быть — обыднности зла в человеческой жизни. Истязания родителями детей и мужьями — жён, жестокость подростков, эксперименты военных — всё это происходит с нами здесь и сейчас, и, когда в романе сталкиваются выдуманные чудовища и реальные монстры, трудно выбрать, кто будет пострашнее.

Кадр из фильма *Мизери*.

Кадр из фильма *Мизери*.


В восьмидесятых Стивеном Кингом написаны такие вещи, как «Оно», «Мизери» и «Кладбище домашних животных». Первая книга была экранизирована уже дважды, в 1990 и 2017 годах, вторая и третья превратились в фильмы в 1990 и 1989 году. Даже те, кто Кинга не читал, как правило, знают фильмы по его книгам хотя бы по названию и общему сюжету — настолько его триллеры вошли в массовую культуру.

В основе каждого из трёх романов-хитов — свой отдельный страх. Детский ужас перед клоунами с их ненастоящей улыбкой поверх часто усталого или даже озлобленного лица. Кошмар беспомощности человека, всё осознающего, но запертого в искалеченном теле и полностью зависящего от доброй (или не очень) воли того, кто за ним ухаживает. Осознание того, что ты живёшь именно здесь и именно так потому, что некогда твои предки убили тысячи человек и хладнокровно растоптали даже их посмертную память.

Кадр из фильма *Кладбище домашних животных*.

Кадр из фильма *Кладбище домашних животных*.


В тех же восьмидесятых под псевдонимом «Ричард Бахман» Кинг выпустил такие хиты, как «Худеющий» и «Бегущий человек». Тема шоу-бизнеса как индустрии унижения человека и уничтожения человеческого во втором романе остаётся актуальной и в наше время, а экранизация книги способствовала расцвету славы Арнольда Шварцнеггера.

Дин Кунц


По умению совместить реальные кошмары с фантастическими или мистическими Кунц идёт сразу после Кинга. Хотя сюжет он выстраивает куда проще, но говорить с читателями о страшных вещах умеет и для подростков подходит, пожалуй, лучше Кинга. В восьмидесятые лучшими его вещами, без сомнения, оказались «Полночь», «Ангелы-хранители», «Сумеречный взгляд».

Фотография со съёмок *Ангелов-хранителей* по роману Дина Кунца.

Фотография со съёмок *Ангелов-хранителей* по роману Дина Кунца.


В «Полуночи» поднимается тема тёмной стороны евгеники будущего — улучшения породы человечества с помощью нанороботов. «Ангелы-хранителя» поднимают тему разумности и этичности экспериментов с носителями разума, даже если они — не люди и разум-то получили только из рук людей (и заодно — преследования женщин назойливыми поклонниками). «Сумеречный взгляд» кажется чистой мистикой, но поднимает непростые вопросы инцестуозного насилия и того, что даже видя зло именно как зло, человек может сделать выбор встать на его сторону, потому что это — сторона сильного.

Томас Харрис


Создатель такого сильного персонажа, как психиатр Ганнибал Лектор, не мог не появиться в этом списке, хотя в восьмидесятые у него были опубликованы только два романа. Зато каких! «Красный дракон» и «Молчание ягнят» — именно в такой, кстати, последовательности. Это при экранизации их переставили местами.

Кадр из фильма *Молчание ягнят*.

Кадр из фильма *Молчание ягнят*.


Довольно странно предполагать, что современный человек пропустил мимо глаз триллеры про Ганнибала Лектора, но всё же нельзя не рассказать немного о сюжете, упомянув названия. В центре сюжета романа «Молчание ягнят» — своеобразный треугольник противостояния трёх персонажей. Маньяка, который убивает полных девушек. Стажёрки ФБР, которая пытается помочь найти убийцу. И маньяка, который знает о маньяках, кажется, всё — психиатра, который не впервые помогает следствию, но впервые делает это из-за решётки. Психиатра-людоеда, если быть точными. Что касается «Красного дракона», то это — предыстория с очень похожим треугольником из двух убийц и одного детектива, но общий с «Ягнятами» персонаж там только один — тот самый психиатр.

Дэн Симмонс


Писатель Дэн Симмонс считается, скорее, фантастом и премиии получал именно как фантаст. Тем не менее его дебютный роман, опубликованный в 1985 году, «Песнь Кали» — это именно триллер. Построение сюжета и атмосфера в нём очень необычны; почти нарочитый интеллектуализм диалогов и размышлений соседствует с драками, погонями и тяжёлой мистикой. Начинается сюжет нарочито в духе романов девятнадцатого века: главный герой едет в Индию, чтобы отыскать некоего поэта и добыть его новые стихи для публикации в США. Чистая стокеровщина.

Романтика и ужасы путешествий по Индии - то, что привлекает читателей в книге *Песнь Кали*.

Романтика и ужасы путешествий по Индии - то, что привлекает читателей в книге *Песнь Кали*.

 

Роберт Маккамон


Если уж вспоминать Стокера, то Маккамон — обладатель целых пяти премий имени Стокера, и две из них получены в восьмидесятые. Как легко догадаться, большая часть его книг посвящена вампирам. Но в России больше знают два его хита восьмидесятых, мало связанных с кровососами: «Кусака» и «Час волка».

В «Кусаке» сюжет вертится вокруг инопланетян — собственно говоря, преступница с другой планеты пытается укрыться в затерянном техасском городке со странным названием Инферно (т.е. Ад), а её преследует вооружённый до зубов охотник. Конечно же, им нужны носители-люди. Вселяться в чужие разумы проще, чем путешествовать лично в сложных скафандрах. Но людям-то каково?

Действие «Часа волка» разворачивается в Европе времён Второй мировой войны, но, как ни странно, оборотень здесь — не результат зловещих нацистских экспериментов, а, наоборот, положительный персонаж, британец. Несмотря на довольно простой сюжет, сам роман очень кинематографичен в описаниях и, видимо, за счёт этого и приобрёл популярность.

Текст: Лилит Мазикина

Источник ➝

Длинное письмо одной женщине: загадка Константина Паустовского

«Жизнь представляется теперь, когда удалось кое-как вспомнить ее, цепью грубых и утомительных ошибок. В них виноват один только я. Я не умел жить, любить, даже работать. Я растратил свой талант на бесплодных выдумках, пытался втиснуть их в жизнь, но из этого ничего не получилось, кроме мучений и обмана. Этим я оттолкнул от себя прекрасных людей, которые могли бы дать мне много счастья.

Сознание вины перед другими легло на меня всей своей страшной тяжестью. На примере моей жизни можно проверить тот простой закон, что выходить из границ реального опасно и нелепо», — писал Константин Паустовский в своей «Последней главе».

Хатидже

Когда началась первая мировая война, Константин Паустовский, как младший сын в семье, был освобожден от призыва. Но сидеть на университетских лекциях было ему невыносимо, и только в Москве стали формировать тыловые санитарные поезда, Паустовский поступил в один из них санитаром. Так он встретил свою первую жену, сестру милосердия Екатерину Загорскую, Хатидже. Имя Хатидже ей дали крымские татарки, когда она однажды летом жила в татарском селе на берегу моря. Так переводится на татарский русское имя Екатерина.

«…её люблю больше мамы, больше себя… Хатидже — это порыв, грань божественного, радость, тоска, болезнь, небывалые достижения и мучения», — писал Паустовский.
 
Константин Паустовский в молодости
Константин Паустовский в молодости
 

В 1916 году они обвенчались в рязанской церкви, где когда-то был священником отец невесты. Паустовский уже тогда понимал, что он писатель. В молодости судьба изрядно его помотала: после войны он занимался в Москве репортерской работой, несколько раз слышал, как выступает Ленин. Уехал в Киев, был последовательно мобилизован в петлюровскую, а затем Красную Армию, оказался в Одесе, где в те годы жили и работали Ильф, Катаев, Бабель, Багрицкий и другие прекрасные молодые писатели, вернулся в Москву. Все это время жизнь Паустовского и его Хатидже была подчинена одной цели — все должны узнать, как он талантлив, его книги должны выйти… Екатерина была музой писателя, его товарищем, матерью его сына Вадима.

«Отец всегда был скорее склонен к рефлексии, к созерцательному восприятию жизни. Мама, напротив, была человеком большой энергии и настойчивости <…>.

Брак был прочен, пока все было подчинено основной цели — литературному творчеству отца. Когда это наконец стало реальностью, сказалось напряжение трудных лет, оба устали, тем более что мама тоже была человеком со своими творческими планами и стремлениями.

К тому же, откровенно говоря, отец не был таким уж хорошим семьянином, несмотря на внешнюю покладистость. Многое накопилось, и многое обоим приходилось подавлять. Словом, если супруги, ценящие друг друга, все же расстаются, — для этого всегда есть веские причины», — написал Вадим много лет спустя.

Валерия

В 1936 году Паустовский и Екатерина развелись. За два года до этого в их отношениях появилась нервность и напряженность, когда быть врозь еще невозможно, а вместе — уже невыносимо. Вадима отослали из этого безумия в отличную лесную школу. Среду прочего он, левша, должен был по правилам того времени переучиться там на правшу. В школе Вадим подружился с сыном известного ботаника Сережей Навашиным. Однажды на какой-то праздник к мальчикам одновременно приехали их родители. Все друг друга узнали: мамой Сережи оказалась женщина, которой Паустовский был остро и увлечен в 1923 году в Тифлисе. То чувство обрушилось на него, женатого человека, как ураган, но быстро прошло, и он писал жене в деревню, что он «освободился полностью», «все исчерпано», потому что «пережито литературно».

И вот — удивительная новая встреча…

Константин Паустовский и Валерия Навашина
Константин Паустовский и Валерия Навашина

Навашины тоже переживали кризис — ученый собирался уходить из семьи к другой женщине. Паустовский, со свой свойственной ему рефлексией два года колебался и мучился.

«То у него на волоске висел старый брак, то новый», — вспоминал Вадим.

Но тут уже сама Хатидже потребовала от писателя решительных действий. И он ушел к Валерии Валишевской.

Со второй женой у писателя тоже была большая любовь.

«Звэра, Звэра — ты очень любимая пискунья, — ты даже не знаешь, как тебя любят — очень-очень». «Целую крепко, обнимаю, в Москве — не шуруй, будь осторожна, не волнуйся из-за дур». «Звэрунья, лапчатый зверь, твое рязанское письмо до сих пор не пришло», — писал он ей в письмах.

Таня

Константин Паустовский и Татьяна Арбузова с сыном
Константин Паустовский и Татьяна Арбузова с сыном
 
 

Сильная любовь к Валерии не была долгой. В 1939 году он познакомился с Татьяной, женой драматурга Арбузова, актрисой театра Мейерхольда. Паустовский пришел — строгий пробор в прическе, застегнут на все пуговицы. Татьяне он сразу не понравился, а Татьяна ему — очень. Писатель стал присылать ей букеты, по одному в день.

Потом судьба пересекла их в эвакуации, во время второй мировой войны. Паустовский приехал с фронта в Чистополь к своей жене Валерии и ее сыну Сереже, чтобы увезти их в Алма-Ату. По совпадению Татьяна с ее дочерью оказалась там, их он взял в Алма-Ату тоже.

Валишевская три года не давала писателю развод, и в обмен на свободу он оставил ей квартиру и писательскую дачу в Переделкине. Долгое время он жил со своей новой семьей в 14-метровой комнате: он, Татьяна, дочь Татьяны и ее общий с Паустовским сын Алеша. Теснота и неустроенность не печалили Константина Георгиевича, он снова переживал огромную, безумную любовь, какой еще не видел свет.

«Нежность, единственный мой человек, клянусь жизнью, что такой любви (без хвастовства) не было еще на свете. Не было и не будет, вся остальная любовь — чепуха и бред. Пусть спокойно и счастливо бьется твое сердце, мое сердце! Мы все будем счастливы, все! Я знаю и верю», — писал он Татьяне.

Марлен Дитрих

Марлен Дитрих
Марлен Дитрих

Уже в 1964 году Паустовский встретился с Марлен Дитрих. Она прилетела в Советский Союз и первым же делом, еще в аэропорту спросила журналистов про Паустовского. Он был любимым писателем великой актрисы. Однажды она прочла его рассказ «Телеграмма» в интересном издании: русский текст, а рядом — перевод на английский. Для нее это было как удар молнии. Актриса искала другие книги писателя, изданные на английском, но не могла найти. Поэтому в СССР она летела с надеждой встретиться с Константином Георгиевичем. А он как раз лежал в больнице после инфаркта. И когда он, больной и почти совсем слепой, все-таки пришел на один из ее концертов и поднялся на сцену, Марлен опустилась перед ним на колени.

«Я не уверена, что он известен в Америке, но однажды его «откроют». В своих описаниях он напоминает Гамсуна. Он — лучший из тех русских писателей, кого я знаю. Я встретила его слишком поздно», — говорила актриса.

Бесконечное письмо

Когда Константин Паустовский умер, его сыну Вадиму попали в руки письма к одной женщине, последней возлюбленной писателя — он набрасывал их, работая над своей последней книгой. И они ужасно напоминали те письма, которые в своей далекой юности он писал невесте Кате, Хатидже. Те же слова, те же обороты, те же интонации…

«Именно тогда мне и пришло в голову, что, по существу, он был однолюбом, что все браки и увлечения только дополняли и развивали друг друга, что состояние влюбленности было необходимым условием успешной творческой работы. Он им очень дорожил и, может быть, даже провоцировал его», — вспоминал Вадим.

Ведь не зря герои книг Паустовского писали своим возлюбленным точно такие письма, как автор — своим. Константин Георгиевич писал жизнь и жил в книгах, он «выходил из границ реального», о чем потом жалел. Но для него, гениального романтика, другого пути, видимо, просто не было.

Один исследователь жизни и творчества Константина Паустовского как-то признался Вадиму, что он очень боится: в собрании сочинений писателя будут опубликованы письма ко всем его женам и возлюбленным: «Ведь это будет как письма к одной женщине».

«Не вижу в этом ничего страшного, — ответил Вадим. — Именно потому что это — как письма к одной женщине…».

Популярное в

))}
Loading...
наверх