"Мила любила бабушкин "роман"..." Короткий, но очень трогательный рассказ "Тетрадь бабы Евы"

Давно уже у Милы так начиналось каждое утро. До ухода на работу она проверяла, надежно ли перекрыт газ, и запирала ящики с кухонной утварью, чтобы Ева случайно не поранилась

Как хорошо, что вы тоже пришли! Вы видите корабль? Он уже подходит, такой красивый», – сказала Ева, стоя у окна и пытаясь махать белым платочком. Её худенькая морщинистая рука дрожала, и она с трудом поднимала ее. Войдя в комнату, Мила подошла к окну и погладила Еву по плечу, чтобы успокоить. Вместо корабля напротив их дома чернела в тумане недостроенная высотка с застывшим краном и зияющими проемами будущих квартир.

– Как я выгляжу? – спросила Ева, повернувшись к Миле и заглядывая ей в глаза, но тут же начала извиняться. – Простите, что я вас беспокою такими глупыми вопросами, но он ведь скоро сойдет на берег!
– Кто – он?
– Папа, мой папа. Я вас обязательно познакомлю. Вы прекрасны, мадемуазель. Как вас зовут?
– Меня зовут Мила. Нужно позавтракать. Я сварила тебе кашу и выжала апельсиновый сок. Давай поедим, а то мне скоро убегать.
– А как же папа?
– Посмотри, корабль еще далеко. Пока он подойдет, мы успеем поесть.

Давно уже у Милы так начиналось каждое утро. До ухода на работу она проверяла, надежно ли перекрыт газ, и запирала ящики с кухонной утварью, чтобы Ева случайно не поранилась, потому что иногда она, как ребенок, игралась всем, что попадалось под руку. Чуть позже приходила помощница, которая кормила Еву обедом и в хорошую погоду выводила на прогулку. В остальное время Ева писала книгу – она часами просиживала над толстой тетрадью, в которую записывала свои «фантазии».

«Фантазии больного человека», – так говорила дочь Евы и мама Милы. Однако Мила любила бабушкин «роман», и когда Ева засыпала, она тихонько открывала ящик стола, в который бабушка прятала тетрадь, и читала всё, что та успела написать за день.

https://www.brd24.com/up/iblock/2a6/2a63502ba4aa9aef253ce22e7234dd20.jpg

Мила не могла точно вспомнить, когда с бабушкой начались странности, но вскоре она уже перестала узнавать родных. И баба Ева, никогда на болезни не жаловавшаяся и державшая на себе весь дом, начала жить в параллельном мире, и единственное, что её хоть как-то связывало с действительностью, – это толстая тетрадь для записей.
– Как назовешь свою книгу? – спрашивала иногда у неё Мила.
Ева в ответ только поднимала глаза с беспомощным взглядом и судорожно прятала тетрадь в стол.
– Не волнуйся, бабушка, я никому не расскажу про твою тетрадь.
– Вы так добры ко мне, мадемуазель. Как вас зовут?
– Мила. Я твоя внучка.
После этих слов Ева начинала громко навзрыд плакать и возмущаться:
– Зачем вы меня обижаете, мадемуазель?

Однажды Мила вернулась домой и застала непривычную картину: Ева не сидела за письменным столом, а стояла у окна в пальто и шляпе, а вокруг неё были узелки с вещами. Рассмотрев их, Мила поняла, что баба Ева собрала все свои вещи.
– Прощайте, мадемуазель, мне пора на корабль, – сказала Ева и открыла балконную дверь.
Мила едва успела выскочить за ней и схватить за руку. С того дня балкон закрывали на ключ.

https://e-libra.ru/files/books/2019/02/24/465410/i_079.jpg

Как-то Мила попыталась рассказать маме, о чем пишет Ева в своей тетради, но в ответ услышала снова: «Фантазии».
– Но откуда эти, как ты говоришь, фантазии? И почему она называет меня мадемуазель?
– Твоя бабушка много французских романов читала. А сейчас в её голове все перепуталось – книжная жизнь и настоящая. Ты же знаешь её судьбу.

Мила знала. Настоящее имя Евы было Хава – так она была записана в дубликате свидетельства о рождении, выданном уже в 1937 году. Дубликат этот был странный: в графе «отец» стоял прочерк, место рождения – неизвестно. Только мать была указана – Шайская Кейла Семеновна, по национальности – еврейка. В 15 лет Хава осталась сиротой, и ее приютили чужие люди. Они рассказали Хаве, что ее мама умерла от воспаления легких, потому что сама Хава ничего не помнила. Врач сказал, что частичная амнезия под влиянием сильных потрясений – это обычное. А позже в паспорте Хаву записали Евой. Так её жизнь началась с чистого листа.

Из тетради Евы

Сегодня у меня был счастливый день – приходила мама. Она села в кресло и разрешила мне вытащить шпильки из ее прически. Волосы у мамы – будто из золота. Они упали до пола, и по всей комнате разлился золотой свет. А еще мама сняла перчатки и отдала их мне – перчатки пахли ландышами. «Запиши всё! – сказала мама. – Они же ничего не знают». Я так просила ее остаться со мной подольше, но она торопилась куда-то и быстро ушла. Только перчатки забыла. А я пишу, пишу, пишу.

Меня зовут Хава, я родилась в 1922 году в Шанхае. Моего деда звали Семен. Он прожил долгую жизнь – родился еще при царе Александре II. Еще мальчиком его выкрали из семьи и забрали в кантонисты. Он прослужил 25 лет, стал унтер-офицером и полным Георгиевским кавалером. За военные заслуги ему дали дом и участок земли в Сибири – так он поселился в Ачинске. Сначала он мыл золото. Потом возил через всю Россию пушнину в Польшу – дорога в одну сторону занимала месяц.

В Сибири же дедушка познакомился с бабушкой и прожил там с ней 25 лет. В Ачинске и родилась моя мама – Кейла. Но в XX веке они перебрались в Ново-Николаевск, который с приходом Советов переименовали в Новосибирск. А раньше это был совсем небольшой город – там жило всего 500 евреев. Дед, заработав на золоте и пушнине, решил начать новый бизнес – скупал кондитерские и продавал сладости и выпечку. Так что моя мама Кейла росла безбедно. Она была красавицей, обожаемой младшей дочуркой.

В мае 1917 года юная Кейла встретила на улице мичмана одного из судов, зашвартовавшихся в порту. Он увидел Кейлу и остановился как вкопанный. А потом догнал ее и пошел рядом. Так весной они и пошли по жизни рядом – Кейла и Глеб. Это была любовь с первого взгляда.

В тот же вечер Кейла спокойно и без обиняков заявила родителям, что выходит замуж. И познакомила их с Глебом.
– Как вы можете пожениться? – развел от удивления руками Семён. – Ведь ни поп, ни раввин вас не обвенчают.
– Я на всё согласен, – ответил Глеб.
– Гиюр – дело серьезное и не быстрое, – пытался отбить у Глеба всякую охоту Семён, но по его тону и взгляду было ясно, что парень ему нравился. – Да встань ты с колен наконец и бескозырку свою надень! Что мнешь ее в руках? Не принято у нас так.
– Я завтра в плаванье ухожу, – почти закричал Глеб.
– Плавай себе. Вернешься – решим.
– Решим, – тихо эхом повторила Кейла и о чем-то задумалась.

Утром следующего дня Кейла и Глеб стояли перед капитаном и требовали, чтобы он, представляющий власть на этом судне, зарегистрировал их брак. Он нехотя согласился и сделал запись в судовом журнале. И Глеб отправился в плаванье, а Кейла – пошла домой.

Глеб вернулся в Ново-Николаевск только в начале 1918 года. Он был ранен – вовсю уже бушевала Гражданская война. Никто не знает, о чем говорили всю ночь Семен и Глеб, но наутро дед объявил о своем решении:
– Здесь оставаться нельзя – погибнем.
И в скором времени вся семья ушла в Китай вместе с частью офицеров армии Колчака. Так все оказались сначала в Харбине, а затем в Шанхае – осели во Французской концессии. В муниципалитете Глеб и Кейла снова зарегистрировали брак. А потом и я родилась. Детство мое было счастливым. Если хватит сил и моих уходящих дней, когда-нибудь отдельно напишу о детстве и жизни в Китае.

Мы прожили в Шанхае до 1937 года. Предвидя войну с Японией, семья планировала перебраться в Америку. Но Кейла уговорила Глеба съездить сначала в Новосибирск: мама очень скучала, часто вспоминала юность в Сибири и родной дом. Тем более что командированные из СССР, бывавшие по делам в Шанхае, очень хвалили молодое советское государство и рассказывали, как хорошо сейчас в Новосибирске и как разросся город. Дедушка был уже очень стар, но я помню, как он кричал и отговаривал отца «идти на поводу». Но маму было уже не удержать: «Мы на неделю и сразу обратно!»

В Новосибирске мы сняли для жилья небольшой флигель недалеко от дома, где мама родилась. Её дом был цел, но оказался занят какими-то конторами. А через два дня папу убили. Его нашли с приколотой к пальто запиской: «За связь с белогвардейцами». Когда папу принесли, мама не плакала и ничего не говорила – просто сидела окаменевшая на полу и смотрела на его лицо. Я села рядом с ней и положила голову ей на колени. Под утро я задремала, а проснувшись, увидела только неживого папу – мамы же нигде не было. К вечеру принесли и её – тело всплыло в проруби на Оби. Что было дальше, помню плохо, только отдельными эпизодами. Даже имя свое с трудом вспомнила. А фамилию мне придумала паспортистка, потому что я ей сказала: «Мы из Шанхая». Она хотела записать меня Шанхайской, а потом подумала, что это очень длинная фамилия, и записала – Шайская.

***

Ева не успела дописать свою повесть. И несколько месяцев после смерти бабушки Мила не прикасалась к ее тетради – даже не могла зайти в Евину комнату. А потом было путешествие – отпуск в Европе. Мила гуляла по улицам, позабыв о намеченном маршруте, потому что за каждым поворотом ждало чудо. Вот эти случайные повороты и будто из-под земли вырастающие сказочные дома, за которыми открывались всё новые красоты, привели ее в морской музей.

Зачем Мила туда пошла – она сама не знала. Бродила по залам, рассматривала модели парусников и древние карты. На одной из музейных витрин лежала раскрытая тетрадь, а рядом надпись: «Ship's log. 1917». Мила наклонилась поближе: её заинтересовали сделанные на русском записи. Почерк был не очень разборчивый, буквы расплывались на пожелтевшей бумаге, но знакомые имена заставили ее внимательнее всматриваться в слова. В какой-то момент Миле показалось, что она теряет сознание – она схватилась рукой за край витрины, чтобы не упасть.

Вновь и вновь Мила перечитывала запись, сделанную капитаном судна: «Свидетельствую, что сегодня, 12 мая сего года, мичман Глеб взял в жены Кейлу. Властью, данной мне командованием российского флота, я подтвердил и зарегистрировал заключенный ими союз».

Вернувшись из поездки, Мила взяла наконец Евину тетрадь, лежавшую, как и всегда, под бумагами в ящике стола, и вставила между страницами новый листок – фото записи судового журнала, сделанной в мае 1917-го. И хотела было уже спрятать тетрадь на место, но рука наткнулась на что-то мягкое. Осторожно Мила вытащила «что-то».

Это оказались женские перчатки из нежного голубовато-белого шелка с вышитой монограммой – переплетенными буквами К и Г. Перчатки пахли ландышами.

Автор - Наталья Твердохлеб

  источник 

Длинное письмо одной женщине: загадка Константина Паустовского

«Жизнь представляется теперь, когда удалось кое-как вспомнить ее, цепью грубых и утомительных ошибок. В них виноват один только я. Я не умел жить, любить, даже работать. Я растратил свой талант на бесплодных выдумках, пытался втиснуть их в жизнь, но из этого ничего не получилось, кроме мучений и обмана. Этим я оттолкнул от себя прекрасных людей, которые могли бы дать мне много счастья.

Сознание вины перед другими легло на меня всей своей страшной тяжестью. На примере моей жизни можно проверить тот простой закон, что выходить из границ реального опасно и нелепо», — писал Константин Паустовский в своей «Последней главе».

Хатидже

Когда началась первая мировая война, Константин Паустовский, как младший сын в семье, был освобожден от призыва. Но сидеть на университетских лекциях было ему невыносимо, и только в Москве стали формировать тыловые санитарные поезда, Паустовский поступил в один из них санитаром. Так он встретил свою первую жену, сестру милосердия Екатерину Загорскую, Хатидже. Имя Хатидже ей дали крымские татарки, когда она однажды летом жила в татарском селе на берегу моря. Так переводится на татарский русское имя Екатерина.

«…её люблю больше мамы, больше себя… Хатидже — это порыв, грань божественного, радость, тоска, болезнь, небывалые достижения и мучения», — писал Паустовский.
 
Константин Паустовский в молодости
Константин Паустовский в молодости
 

В 1916 году они обвенчались в рязанской церкви, где когда-то был священником отец невесты. Паустовский уже тогда понимал, что он писатель. В молодости судьба изрядно его помотала: после войны он занимался в Москве репортерской работой, несколько раз слышал, как выступает Ленин. Уехал в Киев, был последовательно мобилизован в петлюровскую, а затем Красную Армию, оказался в Одесе, где в те годы жили и работали Ильф, Катаев, Бабель, Багрицкий и другие прекрасные молодые писатели, вернулся в Москву. Все это время жизнь Паустовского и его Хатидже была подчинена одной цели — все должны узнать, как он талантлив, его книги должны выйти… Екатерина была музой писателя, его товарищем, матерью его сына Вадима.

«Отец всегда был скорее склонен к рефлексии, к созерцательному восприятию жизни. Мама, напротив, была человеком большой энергии и настойчивости <…>.

Брак был прочен, пока все было подчинено основной цели — литературному творчеству отца. Когда это наконец стало реальностью, сказалось напряжение трудных лет, оба устали, тем более что мама тоже была человеком со своими творческими планами и стремлениями.

К тому же, откровенно говоря, отец не был таким уж хорошим семьянином, несмотря на внешнюю покладистость. Многое накопилось, и многое обоим приходилось подавлять. Словом, если супруги, ценящие друг друга, все же расстаются, — для этого всегда есть веские причины», — написал Вадим много лет спустя.

Валерия

В 1936 году Паустовский и Екатерина развелись. За два года до этого в их отношениях появилась нервность и напряженность, когда быть врозь еще невозможно, а вместе — уже невыносимо. Вадима отослали из этого безумия в отличную лесную школу. Среду прочего он, левша, должен был по правилам того времени переучиться там на правшу. В школе Вадим подружился с сыном известного ботаника Сережей Навашиным. Однажды на какой-то праздник к мальчикам одновременно приехали их родители. Все друг друга узнали: мамой Сережи оказалась женщина, которой Паустовский был остро и увлечен в 1923 году в Тифлисе. То чувство обрушилось на него, женатого человека, как ураган, но быстро прошло, и он писал жене в деревню, что он «освободился полностью», «все исчерпано», потому что «пережито литературно».

И вот — удивительная новая встреча…

Константин Паустовский и Валерия Навашина
Константин Паустовский и Валерия Навашина

Навашины тоже переживали кризис — ученый собирался уходить из семьи к другой женщине. Паустовский, со свой свойственной ему рефлексией два года колебался и мучился.

«То у него на волоске висел старый брак, то новый», — вспоминал Вадим.

Но тут уже сама Хатидже потребовала от писателя решительных действий. И он ушел к Валерии Валишевской.

Со второй женой у писателя тоже была большая любовь.

«Звэра, Звэра — ты очень любимая пискунья, — ты даже не знаешь, как тебя любят — очень-очень». «Целую крепко, обнимаю, в Москве — не шуруй, будь осторожна, не волнуйся из-за дур». «Звэрунья, лапчатый зверь, твое рязанское письмо до сих пор не пришло», — писал он ей в письмах.

Таня

Константин Паустовский и Татьяна Арбузова с сыном
Константин Паустовский и Татьяна Арбузова с сыном
 
 

Сильная любовь к Валерии не была долгой. В 1939 году он познакомился с Татьяной, женой драматурга Арбузова, актрисой театра Мейерхольда. Паустовский пришел — строгий пробор в прическе, застегнут на все пуговицы. Татьяне он сразу не понравился, а Татьяна ему — очень. Писатель стал присылать ей букеты, по одному в день.

Потом судьба пересекла их в эвакуации, во время второй мировой войны. Паустовский приехал с фронта в Чистополь к своей жене Валерии и ее сыну Сереже, чтобы увезти их в Алма-Ату. По совпадению Татьяна с ее дочерью оказалась там, их он взял в Алма-Ату тоже.

Валишевская три года не давала писателю развод, и в обмен на свободу он оставил ей квартиру и писательскую дачу в Переделкине. Долгое время он жил со своей новой семьей в 14-метровой комнате: он, Татьяна, дочь Татьяны и ее общий с Паустовским сын Алеша. Теснота и неустроенность не печалили Константина Георгиевича, он снова переживал огромную, безумную любовь, какой еще не видел свет.

«Нежность, единственный мой человек, клянусь жизнью, что такой любви (без хвастовства) не было еще на свете. Не было и не будет, вся остальная любовь — чепуха и бред. Пусть спокойно и счастливо бьется твое сердце, мое сердце! Мы все будем счастливы, все! Я знаю и верю», — писал он Татьяне.

Марлен Дитрих

Марлен Дитрих
Марлен Дитрих

Уже в 1964 году Паустовский встретился с Марлен Дитрих. Она прилетела в Советский Союз и первым же делом, еще в аэропорту спросила журналистов про Паустовского. Он был любимым писателем великой актрисы. Однажды она прочла его рассказ «Телеграмма» в интересном издании: русский текст, а рядом — перевод на английский. Для нее это было как удар молнии. Актриса искала другие книги писателя, изданные на английском, но не могла найти. Поэтому в СССР она летела с надеждой встретиться с Константином Георгиевичем. А он как раз лежал в больнице после инфаркта. И когда он, больной и почти совсем слепой, все-таки пришел на один из ее концертов и поднялся на сцену, Марлен опустилась перед ним на колени.

«Я не уверена, что он известен в Америке, но однажды его «откроют». В своих описаниях он напоминает Гамсуна. Он — лучший из тех русских писателей, кого я знаю. Я встретила его слишком поздно», — говорила актриса.

Бесконечное письмо

Когда Константин Паустовский умер, его сыну Вадиму попали в руки письма к одной женщине, последней возлюбленной писателя — он набрасывал их, работая над своей последней книгой. И они ужасно напоминали те письма, которые в своей далекой юности он писал невесте Кате, Хатидже. Те же слова, те же обороты, те же интонации…

«Именно тогда мне и пришло в голову, что, по существу, он был однолюбом, что все браки и увлечения только дополняли и развивали друг друга, что состояние влюбленности было необходимым условием успешной творческой работы. Он им очень дорожил и, может быть, даже провоцировал его», — вспоминал Вадим.

Ведь не зря герои книг Паустовского писали своим возлюбленным точно такие письма, как автор — своим. Константин Георгиевич писал жизнь и жил в книгах, он «выходил из границ реального», о чем потом жалел. Но для него, гениального романтика, другого пути, видимо, просто не было.

Один исследователь жизни и творчества Константина Паустовского как-то признался Вадиму, что он очень боится: в собрании сочинений писателя будут опубликованы письма ко всем его женам и возлюбленным: «Ведь это будет как письма к одной женщине».

«Не вижу в этом ничего страшного, — ответил Вадим. — Именно потому что это — как письма к одной женщине…».

Популярное в

))}
Loading...
наверх